Медвежий Хребет
Шрифт:
Ей поставили кровать в комнате политико-просветительной работы. Константин пожелал спокойной ночи и ушел. Она тотчас же легла, не погасив света. В комнате, на дальней стене, тоже висел портрет Анатолия. Встретившись с его взглядом, Марфа Игнатьевна привычно заплакала. Она плакала и чувствовала: с ней происходит что-то необычное. Не сразу она поняла, что сегодня слезы приносили ей облегчение.
КИТАЙСКАЯ ГРАНИЦА
Тимофею все казалось, что машина идет слишком медленно. Шофер, что ли, попался осторожный или мотор старый, но полуторка ползет, как черепаха, пешком можно обогнать. Правда, дорога трудноватая: узкая, петляет между горами, то взбегает, то спускается; справа нависли базальтовые скалы, в расщелинах которых еще лежит снег, слева, за полосатыми черно-белыми столбиками, зияет обрыв. За обрывом, далеко внизу, под апрельским ветром зелеными волнами ходят сосновые ветви.
Кроме Тимофея, в кузове полуторки вдоль бортов на самодельных скамейках сидели еще четыре пограничника: низкорослый веснушчатый солдат в кавалерийской куртке и в сапогах со шпорами, весельчак и говорун, два связиста из отряда, вместе с кавалеристом добиравшиеся до самой отдаленной, фланговой заставы, и младший сержант Лаврикин, который, как и Тимофей, ехал до заставы Сторожевой. Связисты, едва машина выехала со двора штаба отряда, стали устраиваться спиной к спине и сейчас, несмотря на то, что в кузове довольно основательно трясло, дремали как ни в чем не бывало.
Младший сержант — в новенькой шинели, до отказа затянутый ремнем, с нежным румяным лицом, с длинными, изогнутыми девичьими ресницами, а глаза суровые, властные — всю дорогу молчал, не ввязываясь в разговор. Отмалчивался и Тимофей, занятый своими мыслями: скоро ли застава, как-то встретят его там? Если ехать с такой скоростью, то и к вечеру, пожалуй, не добраться до Сторожевой. Интересно, как она выглядит? Побыстрей бы уж доехать…
Но вот Тимофей не выдержал и повернулся к Лаврикину:
— Товарищ младший сержант, далече еще нам до места?
Тот ответил после паузы, сухо, глядя поверх головы Тимофея:
— Километров сорок, а то и сорок пять…
— А может, и пятьдесят. Все наши, — вмешался кавалерист.
— Уж, чую, больно медленно едем, — пожаловался Тимофей.
Младший сержант ничего не сказал, а кавалерист тотчас же зачастил:
— Это верно. Медленно. Темпы не наши. Да что требовать с водителя? Молод, зелен. За рулем, видать, первый год. Кстати, слыхали историю про этого водителя? Нет? Ну, так я сейчас расскажу… Вот, значит, как-то отправился он в рейс. Муторный был рейс: пришлось несколько раз останавливаться, возиться то со свечами, то с покрышками, то с аккумулятором. Да… Ну, ехал он, ехал, начало смеркаться, поднялась пурга — дело зимой-то, — как быть? Решили заночевать. Водитель и писарь, который сопровождал груз, разбили палатку возле машины, легли. Спят. Но посреди ночи писарь слышит: кто-то трясет его за плечо. Он спрашивает: «Кто? Что?» А водитель ему: «Я… Худо, брат, со мной… Глаза здорово режет… Я знаю, это от кислоты. Я днем возился с аккумулятором, руки не вытер, брался за глаза… А теперь ничего не вижу, ослеп, наверно…» А у самого голос ломается. Ну, и писарь, понятно, забеспокоился: «Как же ты это так? Стало быть, ничего не видишь?» — «Ничего». — «Совсем ничего?» — «Совсем ничего». Писарь подумал и говорит: «Послушай, Паршин, так ведь и я ничего не вижу. Потому — в палатке темно…» Он зажигает спичку: «Видишь?» Тот как заорет: «Вижу!» Ну, и смеху было, ослеп, называется…
Один из связистов сказал сонным голосом:
— Ох, и брехун же ты. Не было этого с Паршиным. Ты знаешь, какой он шофер? Имеет нагрудный знак отличника. Разумеешь? Брехун ты, — повторил связист и стал опять дремать.
— Возможно, с Паршиным не было, — согласился кавалерист, — с другим было. А вот этот случай с поваром я уж доподлинно знаю… Слушайте…
Слушать его охотников не находилось. Однако кавалерист, мало смущаясь этим, продолжал сыпать историю за историей — то ли выдуманные, то ли в действительности случавшиеся.
Тимофей напряженно смотрел вперед, по ходу машины. Проселочная дорога, размытая весенними водами, медленно приближается к машине и вдруг резко кидается под колеса. Базальтовая скала — поворот. И опять проселок кидается под полуторку. И опять поворот. С бледно-голубого, будто вымытого, неба солнце посылает уже горячие лучи, но за ветром это не ощущается.
Чтобы скоротать время, Тимофей принялся считать повороты. Быстро насчитав до двадцати пяти, он оставил это занятие. Мысли невольно вернулись к заставе. Скорей бы уж, скорей доехать до Сторожевой. Название-то какое — сразу ясно: граница.
Граница! Он мечтал о ней со школьной скамьи. Начитавшись книжек и насмотревшись кинокартин о пограничниках, он в мыслях уже жил на заставе, бурной непогодной ночью уходил с верной овчаркой в секрет, нежданно сталкивался с вооруженным до зубов нарушителем.
Масла в огонь подлил дядя, майор-пограничник, приехавший с турецкой границы на Кубань в отпуск. Тимофей к тому времени закончил семь классов и работал учетчиком на станичном маслозаводе. Огромный, шумный, веселый дядя спросил Тимофея:
— Что, племяш, скоро ведь и в армию? Небось хочется?
— Еще как! — ответил Тимофей, разглядывая два ряда орденских планок на дядином кителе.
— И куда ж собираешься? В авиацию или на флот?
— В пограничные войска…
Дядя шумно обрадовался, принялся хвалить Тимофея, а потом целый вечер рассказывал разные увлекательные истории из своей пограничной жизни. Нет, граница — это просто здорово!
Когда подошел день призыва в армию, Тимофей твердо знал, что ему говорить на призывной комиссии.
— Прошу направить меня в пограничные войска, — заявил он председателю комиссии.
— Туда уже не требуется, — махнул рукой военком. — Могу на флот послать.
— Я прошу… очень… в пограничные войска, — жалобно повторил Тимофей, чувствуя, что почва под ногами заколебалась.
— Экий ты. Подавай тебе границу…
Все-таки военком нашел Тимофею место в команде, направлявшейся на пополнение пограничных войск Дальнего Востока. Но когда Тимофей прибыл в областной город и прошел учебный пункт, он приглянулся интенданту из округа и его оставили в городе. Он сидел в отделении тыла, выписывал накладные на сапоги, гимнастерки и портянки и удрученно посматривал на машинистку Клару — не первой молодости кокетливую женщину с крашеными, пышно взбитыми волосами. Машинистка особенно раздражала Тимофея, вернее не сама машинистка, а ее «ундервуд», который беспрерывно стучал. Это было похоже на длинные пулеметные очереди.
«Кому слушать настоящий пулемет, а мне — этот проклятый «ундервуд», — думал Тимофей, стараясь не смотреть в сторону Клары.
В конце концов он не выдержал и попросил начальника — подполковника интендантской службы — отпустить его на границу. Одутловатый, болезненно желтый и вечно куда-то торопящийся подполковник сначала удивился этой просьбе, а следом обиделся:
— Странно, Речкалов. Человек вы грамотный, с работой справляетесь. И где работаете — в штабе округа! Это понимать надо. Впрочем, не хотите — как хотите… Я отчислю вас…
Так Тимофей получил назначение на заставу Сторожевую. Да скоро ли она? Солнце садилось, стало прохладно. Дорога пошла ровнее, без этих сумасшедших поворотов. Тайга отступила от нее, начались неширокие поля, кое-где уже подсохшие и вспаханные.
Связисты по-прежнему благополучно спали, младший сержант Лаврикин хмурился, ни на кого не обращая внимания. Кавалерист, кончив очередной рассказ, замолк, чтобы передохнуть. Но он тут же обрадован-но воскликнул:
— Гляди, ребята, кто к нам дует!