Чтение онлайн

Над свежими могилами Коля Шевчук сказал:

— Мы не будем долго стоять здесь. Идёт война и гибнут люди. Гибнут, так, как погиб наш друг Алёша, гибнут так, как погибла трёхлетняя Маша, и так, как погибла Галина Тимофеевна. Мы ничего не простим фашистам. Мы ведём свой счёт этим героям. Кровь за кровь и смерть за смерть! Никакой пощады фашистской сволочи!

И все мы повторили эти последние слова.

Весь день мы готовили нападение на деревню, откуда были Алёша и Галина Тимофеевна. В разведку ходил Саша.

— В дерезне много патрулей, — сказал он. — В крайнем доме села, где жила Галина Тимофеевна, стоит бронетранспортёр, возле него всегда находится водитель; если офицеру, живущему в доме, надо куда-то ехать, он пользуется бронетранспортёром. У дома часовой. Танковая часть расположена на другом конце села, к ней не подобраться, да и взрывчатки у нас нет.

Мы прикидывали и так и эдак, и, наконец, решили рискнуть. «Языка» мы оставили, за охранника, несмотря на все протесты, осталась Надя. Мотоцикл мы затащили в яму и забросали ветками и травой, сами вчетвером отправились в деревню. Ближе к опушке леса он стал редеть и около полукилометра мы пробирались ползком вслед за Сашей. Всё было так, как он говорил: водитель бронетранспортёра дремал возле машины, у дома стоял часовой.

Коля Шевчук, согласно намеченному, стал огибать дом, пока не оказался за спиной у часового, поклёвывавшего носом на ступеньке, Валя с автоматом пристроилась за ближайшей сосной, а мы с Сашей, стараясь не дышать, подползли к самому транспортёру. Мы скоро услышали, как автомат Шевчука обрушился на затылок часового, и в это же мгновение одним броском мы сравнялись с водителем. Он попробовал вскочить, но Мишина финка вошла ему в шею наискосок. Мы вдвоём навалились на немца сверху. Наконец он затихает.

Валя появляется рядом с нами. Дверь в избу открыта. Бесшумные несколько шагов. Высокий немец сидит у окошка, и, глядя в походное зеркальце, разглядывает чисто выбритый подбородок. Он был тан увлечён, что замечает нас слишком поздно. Валя что-то говорит ему по-немецки, и офицер, бросая на нас свирепые взгляды, становится с поднятыми руками лицом к стене. Ещё один пистолет оказался в руках у Саши. Немец напряжён, видно что ожидает откуда-то помощи, сейчас разбираться в этом некогда. Валя снова что-то говорит немцу, и он надевает мундир и, не торопясь, застёгивает его. Я успеваю только отметить, что на мундире несколько орденских колодок.

— «Шнель, шнель», — говорит Валя и показывает на выход.

Мы выходим на крыльцо.

— «Форвертс», — снова кратко говорит Валя и указывает на бронетранспортёр. Преодолевая брезгливость, я роюсь в карманах убитого и нахожу ключи, залезаю внутрь транспортёра и несколько мгновений соображаю: что к чему, причём руководствуясь исключительно интуицией. Я уже говорил, что дома с детства любил возиться со всякой техникой, водил всё, что можно только водить — от мотоцикла до комбайна, всё предвоенное лето проработал шофёром полуторки ГАЗ-А, перед этим возил на легковушке директора Ашхабадской трикотажной фабрики.

Я и сам не знал, откуда это во мне — прирождённое расположение ко всяким механизмам. Удивлялись все, но и гордились. Помню, какой праздник был дома, когда я оказался в числе победителей межрайонных соревнований школьников по вождению трактора, и меня наградили грамотой… мне кажется, что это было тысячу лет назад.

Так или иначе с транспортёром я разобрался. Внутри поместились кроме меня офицер, Валя и Коля Шевчук. Офицер пытался что-то объяснить, обращаясь к Вале.

— Что он говорит, Валя? — спросил я.

— Он говорит, что первый же патруль нас задержит.

— Передай ему, — сказал из-за спины Саша, — что первым покойником в этом случае будет он сам.

Валя не очень складно перевела. Офицер выругался.

Когда транспортёр, ломая кусты, углубился в чащу неподалёку от нашей стоянки, где нас ожидала Надя, настала пора решительных действий. У нас на руках было два пленных офицера, чьи сведения имели для командования первостепенную важность, и никаких разногласий по поводу того, что их как можно скорее надо доставить нашим, ни у кого не было. Но кто это выполнит?

Коля Шевчук сказал:

— Нуры, сделать это придётся тебе. Прежде всего потому, что это твоё прямое задание — можешь считать, что оба «языка» — это наш тебе партизанский подарок. Во-вторых, при переходе линии фронта скорее всего придётся воспользоваться бронетранспортёром, — другой возможности при нашей малочисленности не вижу, а управлять этой машиной можешь только ты. Можно сделать и иначе: Надю с одним пленным мы сажаем в мотоцикл и всё равно тебе, Нуры, придётся его вести, но в мотоцикле вы менее, защищены и от пуль, и от осколков, а второго пленного мы смогли бы переправить своими силами, но сколько на это уйдёт времени — сказать трудно. И, в-третьих, тебе, Караев, это утверждает наш врач, — и он кивнул на Надю, — надо немедленно попасть в госпиталь, иначе ты можешь остаться калекой на всю жизнь. Надя утверждает, что глубоко в голове у тебя сидит осколок, и что ты остался жив только чудом.

Я с негодованием посмотрел на Надю — ничего подобного мне она не говорила, но Надя демонстративно отвернулась в другую сторону.

— А вы? — спросил я. — В транспортёре места хватит для всех. Прорываться — так вместе.

— И об этом мы думали, Нуры, — сказал Шевчук. — Мы остаёмся.

— Сами остаётесь, а нас с Надей хотите отослать?

— У нас, Нуры, есть своё командование и свои задачи, которые мы должны выполнять. Хотя мы и партизаны, но дисциплина у нас армейская, а что это такое — тебе объяснять не надо.

— Будем прорываться на транспортёре. Только по-моему, — сказал я, — это надо делать на рассвете, когда обычно проходят утренние дозоры. В случае чего немец, если не захочет умереть на месте, скажет что-нибудь — сошлётся на срочное задание или ещё что-нибудь.

Едва только ночные звёзды стали гаснуть, мы тронулись в путь. Оба пленных, связанных надёжными партизанскими руками, были вместе с нами. Накануне Валя объяснила им, что у них нет другой возможности уцелеть, кроме той, что поможет нам проскочить через линию немецких укреплений. Пехотный лейтенант понял и несколько раз повторил «яволь, яволь», а танковый офицер в чине гауптштурмфюрера СС смотрел волком и никак не выражал своего отношения к происходящему. По карте, имевшейся у Коли Шевчука, мы наметили самый короткий путь к линии фронта; большая часть его проходила по мелколесью, а затем рывок на полной скорости через немецкие позиции.

— Приготовь белую тряпку, — сказала предусмотрительная Валя на прощанье. — А то проскочите немцев, а наши влепят вам парочку бронебойных, и все усилия пропадут даром.

Так почти что и случилось на самом деле. Пользуясь лесом, как прикрытием, мы добрались до передовых немецких постов, причём гауптштурмфюрер на короткое время появлялся в люке, ощущая на своей спине дуло упёртого в него автомата. Взяв короткий разгон, я на полной скорости проскочил немецкие позиции и наш бронетранспортёр, как взбесившаяся металлическая игрушка, преследуемая растерянными пулемётными очередями немецких пулемётчиков, устремилась к нашему переднему краю. С точки зрения наших артиллеристов мы выглядели либо сумасшедшими, либо самоубийцами — ведь достаточно было одного хорошего попадания, чтобы превратить нас в лепёшку — вот почему некоторое время пушки нашего переднего края молчали и дали нам подойти к траншеям довольно близко. Немцы тоже не понимали, что происходит, и только тогда Надя высунула наружу белое полотнище, немцы послали нам вдогонку парочку гостинцев, от которых мы завертелись на месте, как юла. Гауптштурмфюрер повеселел, полагая, очевидно, что мы не сумели далеко уйти от передней линии немцев, но он ошибся. Мы были возле своих: артиллеристы, смекнув, что дело не простое, затеяли дуэль с немецкими батареями, и те, поняв, что им не стоит раскрывать сбои позиции из-за одного бронетранспортёра, замолчали.