Чтение онлайн

До самого фронта и позже мы не говорили друг с другом. А ведь мы вместе служили и даже были в одном отделении. Никто не понимал, что за причина этому, но я ничего не объяснял, Кочмурад тоже; он больше не пытался со мною заговорить.

Война шла своим чередом. Мы были на фронте уже четыре месяца. Мы учились воевать и мужали с каждым днём.

Однажды в полдень наша рота была выстроена по приказу командира. После этого только мы заметили неподалёку нескольких человек в штатском с автоматами, перекинутыми через плечо стволом вниз, это были, как мы догадались, партизаны. Обратившись к одному из них, командир роты сказал:

— Все перед нами. Выбирайте, Василий Егорыч.

Тот, кого командир назвал Василием Егорычем, медленно пошёл вдоль строя, вглядываясь в лица. «Выходи, — говорил он время от времени кому-нибудь из нас, — и ты… и ты тоже». Всего он отобрал семерых — среди них был и я, и Кочмурад, он был у нас правофланговым и выделялся среди всех своим ростом и силой, а я, наоборот, был одним из самых тощих, так что понять, чем руководствовался при отборе Василий Егорович, а так и не мог. Впрочем, от меня и не требовалось этого. Отобрав, нас подвели к людям в штатском, и командир роты сказал нам:

— Вот что, орлы. Вы с этой минуты поступаете в подчинение Василия Егоровича. Вам предстоит выполнить задание командования, а именно — захватить и доставить из вражеского тыла «языка».

То что «язык» означает вражеского пленного, это мы уже знали. А вот как это делается во вражеском тылу, как надо себя вести во время передвижения и нахождения в тылу противника и во время пересечения линии фронта туда и обратно — это всё объяснил нам Василий Егорович. Разговор затянулся до темноты. А когда стемнело, мы выстроились цепочкой и пошли — Василий Егорович шёл последним. На опушке леса возле самой передовой он собрал нас вместе, сказал пароль и указал то место, которое легче всего запоминалось — это было место нашего сбора на случай, если противник нас обнаружит и нам придётся рассредоточиться. Затем он приказал нам разуться, и первый стал развязывать шнурки своих ботинок, связав их и перекинув через плечо. А через несколько минут и мы, вслед за ним, зашагали босыми ногами, всё глубже и глубже погружаясь в холодную жижу. Мы шли долго и почти бесшумно, и даже устав, старались дышать ровно и тихо. По примеру Василия Егоровича так же бесшумно мы вынимали ноги из воды и без всплеска опускали их вновь.

Наконец, мы выбрались на сушу. Залегли среди кустарников, огляделись, прислушались и только тогда пучками травы вытерли ноги и обулись. Один из партизан пошёл дозорным — он двигался впереди метрах в пятнадцати от нас. Постепенно кустарник стал сменяться лесом, сначала редким, потом всё более и более густым. Пройдя ещё немного, дозорный остановился и поднял руку. Остановились и мы. Дозорный подошёл к нам и что-то шепнул на ухо Василию Егоровичу. Тот собрал нас вместе и сказал едва слышно:

— Впереди немцы.

Сердце у меня забилось. Хотя мы были на фронте уже четыре месяца, в тылу у фашистов я был впервые. От линии фронта мы стояли уже на два километра. Это была наша земля, но на ней был враг, и мы были у него в тылу. Фашисты, похоже, чувствовали себя здесь уверенно — далеко впереди красной точкой в ночи светился костёр и оттуда же доносился неразличимый, но явственный людской говор. Там были немцы.

— Михаил!

Дозорный подошёл к Василию Егоровичу. Ему было, наверное, едва за двадцать — высокий, улыбающийся, красивый; по его акценту можно было предположить, что родом он с Украины.

— Возьми ещё одного хлопца, — сказал Василий Егорович. — И тихонько туда. — Он кивнул в сторону костра. — Разузнай, что и как, и обратно. Если вас обнаружат — отходите в противоположном направлении. Задачу понял?

— Добре, — сказал Михаил. Потом оглядел нас:

— Кто со мной?

Он не успел ещё договорить, как Кочмурад уже выступил вперёд.

— Я.

Михаил оглядел его внимательно:

— Ну, добре. Пошли.

Василий Егорович сказал ему вслед:

— Будьте предельно осторожны, понял, Миша? Без крайней необходимости в драку не ввязывайся, знаю я тебя. И — ползком, ползком…

Мы смотрели им вслед. Первые десять-пятнадцать шагов Михаил и Кочмурад прошли, низко пригибаясь меж ветвей, затем опустились на землю и исчезли, и сколько мы не прислушивались, ничего не слышали с той стороны, куда они скрылись. А я думал о Кочмураде. До этой минуты он был мне неприятен, и я ни в чём не хотел бы на него походить. Но разве не шевельнулась в моей душе зависть, что он оказался хоть на чуточку, но храбрее меня — ведь я остался здесь, среди своих, а он с каждой минутой всё ближе к немцам — он и Михаил.

Мы все вслушивались и всматривались в далёкий огонёк костра, держа оружие наизготовку. Ничего не менялось в течение получаса, но потом, внезапно, с той стороны, где были немцы, до нас донеслись голоса и неясный шум, который всё усиливался: если бы раздались выстрелы, это означало бы, что группа обнаружена. Но выстрелов не было, а шум, постепенно ослабевая, заглох. Но что означало это? Мы терпеливо ждали, готовые ко всему. И я ждал вместе со всеми, готовый в любую минуту к бою, и чего бы я не дал в эту минуту за то, чтобы рядом со мною был Кочмурад. Какой мелкой показалась мне сейчас моя обида, каким глупым я сам. Если бы я смог сейчас его увидеть, то обнял бы его, как брата. Но ни Кочмурад, ни Михаил не подавали никаких признаков жизни.

Не только я — вся группа время от времени поглядывала на Василия Егоровича, ожидая от него хоть какой-то команды или просто слов. Что-то в нём — маленьком, заросшем по самые глаза бородой, было от лешего, который видит в темноте и может становиться невидимкой, но он сидел молча, как и все, сидел, обхватив руками колено, автомат под мышкой, и со стороны казалось даже, что он дремал, но он не дремал. Внезапно он напрягся и повернулся лицом в ту сторону, куда час назад ушли двое наших разведчиков. Маленькие глазки его блеснули в лунном свете. «Молодцы хлопцы», — громким шёпотом произнёс он и вдруг как-то даже обмяк. Мы тоже смотрели в том же самом направлении, но не видели и не слышали ничего, до тех пор, пока не появились одновременно Михаил и Кочмурад. Оба были довольны и улыбались, Михаил доложил о результате разведки — оказывается, в лесу окопалось едва ли не с полк живой силы и техники фашистов. Что же касается шума, который мы слышали, он объяснялся просто: два немца, не поделив что-то затеяли драку прямо у костра. Разнимать их бросилось ещё с десяток немцев, кое-кто при этом обжёгся — всё это дало возможность Кочмураду и Михаилу остаться незамеченными.

— Придётся сделать небольшой крюк, — сказал Василий Егорович и кивнул головой куда-то влево. — Боюсь, что здесь «языком» не разживёшься. Но отдых мы их чуток испортим.

Один из партизан нёс через плечо небольшую рацию. Накрывшись с головой, Василий Егорович вызвал наше подразделение и передал артиллеристам координаты немцев, добавив, что мы из этого района исчезнем минут через двадцать. Через двадцать минут, когда мы, забрав сильно влево, огибали место скопления немцев, наши дальнобойные орудия в течение получаса примерно обрабатывали мес: о, где фашисты устроили себе ночлег; что там осталось после такой «обработки», легко себе представить.

Мы шли лесом, казалось, наугад, уже более часа, но вышли точно на поляну, посреди которой высился единственно уцелевший среди сгоревших хат дом.

— Продсклад, — сказал Василий Егорович, когда мы залегли у самой кромки поляны. — Три смены по два человека, и того шесть. Кто-то из них и должен стать нашим.

Затем он кивком подозвал к себе Кочмурада и Михаила.

— Вы, я вижу, уже спелись, — сказал он. — Вот и идите снова вдвоём. Хватит силушки взять одного фрица?

Михаил улыбнулся: