Чтение онлайн

— Платеро уже стар, и я тоже. Скоро нас не будет, и это надо учитывать.

Голос профессора звучал бодро, хотя он вел речь о временах, которые настанут после его кончины.

— Что ты будешь делать, если после нашей с Платеро смерти тебе придется работать с новым ослом? Знаешь, мне хотелось бы, чтобы ты подумала вот о чем. Когда ты попала в цирк, происхождение было твоим серьезным недостатком. Ты родилась не в цирковой семье и оттого нередко чувствовала себя белой вороной. Разве я не прав?

Я упрямо молчала.

— Ладно, ладно. Ты отказываешься считать себя неполноценной. У тебя сильная воля. У тебя все получится.

Мое дебютное выступление с осликом состоялось вскоре после моего двадцать шестого дня рождения и имело громадный успех, хотя это был всего лишь короткий малопримечательный номер с заурядным животным.

— Арифметические задачи, говоришь? Хм, а не попробовать ли нам этот трюк с Тоской? Вдруг у нее есть математические способности?

Вдохновленный моей историей про осла, Маркус смастерил большие демонстрационные щиты с цифрами. Картона у нас не было, так что муж использовал фанеру, которую без спросу утащил из подвала одного заброшенного здания. Маркус сделал щиты с цифрами от одного до семи. Во время репетиций мы мазали на одну из них немного меда. Тоска мигом подходила к «медовой» цифре и слизывала мед.

— Тоска обнюхивает ее и лакомится. Вряд ли зрители будут долго ломать головы над разгадкой этого трюка. К тому же людям трудно поверить, что медведи способны считать. А вот то, что это под силу ослику, их не удивляет. Почему так?

— Наверно, дело в том, что в сказках ослы умеют читать и считать. Помнишь осла из «Тиля Уленшпигеля»?

— Ну да. Кроме того, принято думать, что осел — существо недалекого ума. Поэтому считающий осел вызывает такой восторг. Вот от чего нам нужно отталкиваться — найти некий клишированный образ и явить на арене его противоположность.

— Какие клише связаны с белыми медведями?

— То, что они обитают во льдах.

— Что есть противоположность льда?

— Огонь.

Заставлять хищников прыгать через горящее кольцо. Обязательный номер в программе любого цирка. Мы с мужем понимали, что не сможем вечно избегать его. Но гонять Тоску через огненное кольцо было бы слишком банально. Требовалось как-то обыграть эти прыжки. К примеру, мы могли бы создать мюзикл по мотивам сказки «Белоснежка», и в этом мюзикле Тоска перепрыгивала бы через костер, подобно главной героине сказки. Я считала, что разводить дополнительный огонь в цирке ни к чему — красные цифры пламенели и без того ярко. Панков, не посоветовавшись с нами, велел секретарше доставить со склада кольцо, и на следующий день вся конструкция, свежевымытая и начищенная до блеска, уже красовалась в репетиционном зале. Я сделала вид, будто не заметила ее, и тренировалась с Тоской просто ходить друг рядом с другом и стоять друг напротив друга.

Солнце скрылось за горизонтом, я улеглась в постель и с приходом сна вновь перенеслась в ледяной мир. Оказываясь там, я угадывала ход некоей эволюции. Не было ни красных, ни черных цифр, а одно только движение вперед. Не было заводов, больниц, школ. Только слова, которыми обмениваются два живых создания. «Я начала писать твою биографию», — сказала я Тоске. Та пораженно уставилась на меня, а затем чихнула. «Тебе холодно?» — «Очень остроумно. У меня поллиноз. Здесь, на Северном полюсе, цветы не цветут, но в воздухе танцует пыль, и я постоянно чихаю». — «Я остановилась на твоем младенчестве. Твои глаза еще не открылись. Вы с матерью были не вдвоем, рядом с вами находилась чья-то третья тень». — «Отец хотел жить с нами, но мать не могла выносить его присутствие. Она шипела, если он появлялся». — «Это ненормально для медведицы?» — «Возможно, в прежние времена это было нормально, но природа тоже меняется».

Голос Мамы-Ии звучал пугающе, я боялась ее, хотя и осознавала, что мне ничто не угрожает.

Люди тоже могут рычать, чтобы устрашить других. Сперва они произносят слова, которые что-то значат, но в какой-то миг слова уступают место рыку, и тому, на кого рычат, остается только рычать в ответ. Размышляя на эту тему, я вдруг вспомнила, как отец бросил нас и укатил в Берлин. Шестым чувством маленького ребенка я ощутила крохотное жало в голосе матери незадолго до того, как она перешла на рык. Я заревела во весь голос, чтобы отвлечь ее. Мать стала успокаивать меня и на время забыла об отце. Он опять изрек какую-то фразу, которая подействовала на мамины нервы. Она сурово взглянула на отца и что-то ответила, ее голос изменился. Отец крикнул на мать таким тоном, словно сильнее всего ему хотелось бы опрокинуть обеденный стол.

Это воспоминание, внезапно захлестнувшее меня, вполне могло быть плодом моей фантазии. Мы с матерью никогда не говорили о моем отце. Каждое утро она рано уходила на работу. Когда я возвращалась из школы, мама уже ждала меня дома. Она была красивой женщиной, но по утрам у нее опухали глаза, а во второй половине дня обвисали щеки. Мне нередко хотелось пристальнее вглядеться в ее лицо, но она всякий раз быстро поворачивалась ко мне спиной, чтобы заняться делами по дому. На ее спине был отпечатан ядовито-яркий рисунок, напоминавший тарантула. Он следовал за движениями маминых рук, покачиваясь на гладком холодном полиэстере. Впрочем, что это я пишу о себе? «Чем гордился твой отец?» — спросила я у Тоски. «Он упоминал, что родился в той же стране, что и Кьеркегор. Он чрезвычайно гордился этим. Мать смеялась и говорила: „Как хорошо, что ты из маленькой страны. Если я начну перечислять всех великих деятелей культуры, которые были гражданами моей страны, мы до вечера не закончим — «Не очень тактично с ее стороны». — «Моя мать была умна и бесконечно любопытна. Потому-то она и уехала в эмиграцию, где написала автобиографию. А вот я не могу писать, мне непременно нужна помощь человека». — «Принимать чужую помощь — это тоже важное умение. Позволь мне написать о твоей жизни!»

Внутреннее пространство моей головы окутал плотный туман. Что-то будет дальше?..

— Что с тобой? — спросил голос, принадлежавший не Тоске и не моей матери. — Влюбилась в кого-то?

С трудом открыв глаза, я увидела перед собой мужа. На его лице мелькнула усмешка, быстро сменившаяся тревогой.

С кем крутишь-то? У тебя же работы невпроворот. Где ты находишь время на всякие амуры?

— Пока ты не наплел новых глупостей, пойдем лучше порепетируем.

— Я с тобой разговариваю, предлагаю новые идеи для номера, а ты — ноль внимания!

— Потому что я была мыслями в другом месте. В своем детстве.

— Опять? Слушай, может, прогуляться сходим?

— Хорошая идея. Нам обоим нужно проветрить голову.

Мы вышли из фургона и встретили на улице Панкова, идущего со стороны главных ворот. Вероятно, вид у нас с Маркусом был совсем загнанный, потому что Панков обратился к нам непривычно мягким тоном:

— Тоска настоящая артистка, на сцене она блистает. Я уверен, что ваш с ней номер ждет успех.

Едва Панков отошел на несколько шагов, муж зашептал мне на ухо:

— Это он над нами издевался? С какой стати нас ждет успех? Сегодня снова пойду в библиотеку. Тут, в цирке, мне ничего нового в голову не приходит. Я чувствую себя запертым, это какой-то тупик, мне здесь невыносимо тяжело. Понять не могу, как я сумел прожить всю свою жизнь в цирке.

Маркус поплелся в библиотеку, а я села перед клеткой Тоски, скрестив ноги. Ощущение заперто-сти в цирке было мне знакомым, потому что в цирке есть все, точнее говоря, все возвращается в цирк — детство, покойники, друзья. Что толку искать за воротами цирка?

Я продолжала сидеть перед Тоской, не меняя позы. Медведица явно скучала. Она улеглась на спину и стала играть с когтями на своих ногах. Я почувствовала горячее дыхание на затылке, обернулась и увидела Хонигберга.

— Ты тут одна? — спросил он, ухмыляясь.

— Вообще-то мы здесь вдвоем с Тоской. А вместе с тобой нас уже трое.

— Маркус опять убежал? Ты всегда одна. Не скучаешь?

— Не подходи слишком близко. У тебя все подошвы в грязи. Где ты так извозился?

— Там, куда ходить нельзя.