Чтение онлайн

После последней беседы с Дьяволом Луицци был весьма далек от подобных умонастроений. Его переполняла решимость осуществить свои планы в отношении госпожи де Мариньон, ибо он полагал, что набрался недюжинного опыта, наслушавшись рассказов нечистого о нехороших делах и поступках. Кроме того, раз уж занявшись мщением, он исхитрился изобрести заодно и подвох против господина Гангерне; ведь так заманчиво, как ему казалось, было бы наказать шутника его же методом, то есть беспощадно разыграть. Замысел быстро зрел в его голове, и вскоре, обточив его со всех сторон подобно драматургу, развивающему сюжет пьесы, он определил все, что необходимо для успеха, и вознамерился натравить господина Гангерне и его сына на госпожу де Мариньон, а затем отправиться к господину Риго и двум его племянницам на выданье. Луицци узнал о господине Риго благодаря случаю и считал это обстоятельство особенно благоприятным именно из-за того, что то был случай.

«Я хотел найти в изысканном обществе, — твердил он себе, — порядочных и добродетельных людей, но я обманулся. Разыскивая там чистую и достойную женщину, я скорее всего ошибусь еще не раз. Так что пойду-ка я лучше другим путем, который так внезапно открылся передо мной. Неизвестные острова отыскали люди, не представлявшие, куда их занесет. Решено. Попытаем счастья у господина Риго. Мне хватит и благородства, чтобы жениться на женщине из низов, и богатства, дабы не очень беспокоиться о правильности выбора, который мне предстоит сделать. И если я выберу бесприданницу, то тем большее у меня будет право требовать от нее почтения к имени, которое она получит, и пылкой признательности за благоденствие, что ждет ее вместо нищеты».

Вот такие раздумья одолевали барона де Луицци, когда он отправлялся на поиски честной женщины, полагаясь лишь на эгоистичные расчеты и разницу в положении, отбросив прочь и удила нравственности, и святое чувство любви к добру, присущее иным душам.

Как бы ни был Луицци предубежден против Сатаны, он все-таки рассчитывал на него как на последнее средство от опасности впасть в заблуждение. Лишенный наполовину своих добрых чувств, Луицци походил на игрока в рулетку, который, уже отдав в прожорливые руки банкомета самую ликвидную часть своего капитала, собирает остатки состояния и решается на весьма сомнительную аферу, в результате которой все-таки, как он подозревает, его могут ждать неудача и разорение; тем не менее он оставляет про запас небольшую сумму и надеется, что она, несмотря ни на что, позволит ему не только вернуться в игру, но и отыграть уже проигранное и то, что он еще потеряет. Луицци уподоблялся такому игроку, хотя думал, что скорее похож на предусмотрительного морехода, который отправляется на большом и отменно снаряженном корабле открывать новые земли, но берет с собой баркас и шлюпку, чтобы укрыться на них в случае крушения его мощного судна и попытаться найти спасение с помощью хрупких челноков.

Решившись окончательно, Луицци начал действовать со стремительностью, свойственной не стесненным в средствах людям. Уже через два дня после откровений Дьявола в отношении госпожи де Мариньон барон гнал почтовых по большой дороге на Кан. А перед отъездом он не забыл поведать господину Гангерне и его сыну то, что знал об Оливии, и вручил им рекомендательное письмо к госпоже де Мариньон. Это письмо, не лишенное определенной ловкости слога, должно было, без всякого сомнения, подействовать на нее; приведем его целиком:

Было уже семь часов вечера, когда Луицци прибыл в Мур, маленькую деревушку в нескольких лье от Кана, где находилась последняя станция по дороге из Парижа в столицу Нижней Нормандии. Едва оказавшись перед дверью станционного двора, барон подозвал одного из кучеров и спросил, не может ли тот найти кого-нибудь, кто до наступления темноты проводит его в Тайи, поместье господина Риго. Кучер, к которому обратился Луицци, человек пожилой, худющий и измочаленный жизнью, стер о седло все то, что природа отпустила ему в той части тела, откуда растут ноги, но зато не оставил на дне бочонка с сидром свойственную нормандцам хитрость и зловредность. Вместо того чтобы прямо ответить на вопрос, он свистнул мальчишке из конюшни и спросил его:

— Эй ты, слышь, сколько отсюда до Тайи?

— А я откуда знаю? — бросил мальчишка, обменявшись неуловимой ухмылкой со стариком.

— Ничего себе! — воскликнул барон. — Вы же местные и не знаете расстояния от вашей деревни до соседнего поместья?

— Право слово, не знаю, — отвечал ему кучер, — мы, честные нормандцы, — люди простые, бесхитростные и всегда следуем прямо, не сворачивая со своего пути, а наш путь — это большая дорога. А что справа, что слева — нам до того дела нету.

— Может быть, вам будет дело до этой монетки в сто су, — не отставал Луицци, — а заодно она вернет вам память?

Кучер, обласкав вкрадчивым взглядом экю, не без издевки протянул:

— Э-э-э! Вы можете дать мне в десять раз больше, но я все равно не смогу сказать того, чего не знаю.

— В таком случае пусть мне дадут лошадей и кучера, который, возможно, лучше знает здешние дороги, чем вы.

— Навряд ли это у вас получится, — спокойно возразил нормандец, — на данный момент здесь нет никого, кроме меня, и вы не найдете других лошадок, кроме моих, а мы всего пять минут назад вернулись из Кана.

— Ну что ж, тогда узнай дорогу в Тайи, и поехали.

— И вы думаете, сударь, — нормандец отвернулся с явным намерением прекратить пустой разговор, — что я погоню несчастных животных по дрянной дороге из-за каких-то сорока пяти су в один конец? Придется вам подождать, вы не лучше других.

— А что, разве кто-то еще ждет лошадей?

— Именно так, сударь; там, в зале ожидания, трое или четверо путников, которые торопятся, кстати, не меньше вашего, но коротают время в разговорах.

— Ну что ж, раз так, — вздохнул Луицци, — поставьте мой экипаж под навес; придется ночевать здесь, а завтра на рассвете отправляться дальше: уже поздно, и у меня нет ни малейшего желания месить грязь на проселке, чтобы среди ночи нагрянуть к незнакомому мне человеку.

При этих словах кучер остановился и, все с той же кривой ухмылкой и непроницаемым взглядом нормандца, который видит тем лучше, чем меньше кажется, что он вообще что-нибудь видит, спросил:

— Вы незнакомы с господином Риго?

— Пока нет. А ты, малый, похоже, знаешь его?

— Что да, то да, ведь он любит, чтобы я его возил.

— Вот черт! И ты не знаешь, где он живет?

Вся лукавость на лице достойного уроженца Нормандии тут же пропала, уступив место выражению полного идиотизма, когда он ответил:

— Все очень просто: господин Риго приезжает сюда на собственных рысаках, а потом я везу его в Кан или в Эстрею {241} , но я никогда не был в его поместье.

— И все-таки, судя по всему, ты хорошо его знаешь, а значит, ты виделся с ним не только на большой дороге. Как вы могли общаться, если ты впереди на своей кляче, а он в экипаже?