Чтение онлайн

Все юные годы Оливии прошли под знаком этого двойного распутства. Финансист приумножил капиталы за счет средств, врученных ему обществом двенадцати, и вскоре Оливия, быстро меняя расположение к князьям, послам и откупщикам, сколотила себе одно из скандальных состояний, позорящих общество, в котором это возможно.

Когда грянула революция, Оливия, находясь в Англии, крутила роман с одним лордом, который тратил на нее больше, чем позволяли доходы от его огромных владений. Она собралась было во Францию — спасать имущество от конфискации {234} , но в это время волна эмиграции вынесла в Лондон всех ее парижских друзей. В этих новых обстоятельствах Оливия продемонстрировала свои лучшие качества: ум, доброту и благородство. Она сократила наполовину свою обычную свиту, лишь бы приютить у себя всех этих разоренных господ, причем никто не смог бы обвинить их в том, что они сели на шею княжеской содержанке; затем, еще больше сократив собственные расходы, она начала тайком помогать наиболее обнищавшим. У нее хватило такта и деликатности даже на то, чтобы согласно заведенному порядку требовать у них залога; и, сомневаясь в возврате своих подарков, она прилагала все возможные усилия, дабы заставить всех поверить, что она всего-навсего дает взаймы.

Меж тем любовники быстро, как и раньше, сменяли друга друга, но Оливия, по-прежнему тщательно выбирая явных возлюбленных, все ниже опускалась в отборе тайных; и, возможно, она погибла бы, окончательно запутавшись в пагубных привычках, если бы не вызванная лондонским климатом болезненная апатия, поставившая ее жизнь под нешуточную угрозу. Поскольку старания врачей оказались напрасны перед лицом черной меланхолии, которая практически истощила силы ее организма и уже затронула ее рассудок, то было решено, что Оливия во избежание смертельной опасности должна покинуть Туманный Альбион.

Друзья-эмигранты советовали ей ехать в Италию; впрочем, в этом совете преобладало своеобразное чувство зависти. Вынужденные оставить неотесанным выскочкам, изгнавшим их из Франции, свои состояния, высокие посты и Отчизну, они приходили в полное отчаяние при мысли, что эти кровавые выродки, как они их называли, узурпируют еще и их развлечения. И конечно, они имели полное право для опасений, так как добродетель Оливии была еще более шаткой, чем устои древней монархии. Оливия не послушала своих приятелей: она хотела вновь увидеть Париж, Париж, отличный от того, что она когда-то знала, управляемый другими людьми, движимый совсем другими идеями и веселившийся на других празднествах; ибо я уже перешел к тому времени, когда в Люксембургском дворце заседала Директория {235} .

Оливия без труда добилась своего исключения из списка эмигрантов; а остатки состояния, которые она не забыла захватить с собой из Англии, обеспечили ей благополучие, позволявшее ей по собственному разумению распоряжаться собой и ставить условия при заключении сделок.

Несмотря на то, что ей было уже под тридцать, Оливия представляла собой образец красоты столь возвышенной и чистой, что самые титулованные щеголи наперебой начали ухаживать за ней; эта роскошная и притягивающая взгляды женщина стала заметной фигурой как на мало что скрывающих от глаз празднествах в Лоншане, так и на окутанных тайной балах в Опере и у Фраскати {236} . И все-таки она не могла вернуть ни прежнего здоровья, ни былой раскованности и легкости мысли.

Приступы меланхолии и уныния с каждым днем все учащались; и как-то зимним вечером 1798 года ее лишь с большим трудом уговорили прийти на небольшой прием, устроенный одним из крупнейших армейских поставщиков. Оливия маялась, не находя себе места: из всех приглашенных женщин она одна не старалась блеснуть остроумием, не кокетничала, словно не радуясь жизни. А из мужчин только один казался столь же равнодушным и холодным, словно его утомляло бессмысленное веселье вокруг него. Ему было около тридцати пяти лет; звали его господин де Мер.

Он славился не всегда обдуманными поступками, продиктованными страстной натурой. Еще совсем зеленым юнцом он покинул семью, уехав с любимой женщиной в Голландию, и оставил на радость младшему брату отличное состояние. Его любви и обожания хватило года на три, пока он не увидел, с какой легкостью предмет его страсти перешел к другому. Первое разочарование подтолкнуло его на путь самого постыдного распутства; человек неглупый, знатного происхождения, с положением и в общем неплохим характером, он утонул в бесчинствах наихудшего сорта. Вернувшись во Францию, господин де Мер вошел в хорошее общество и вскоре опять увлекся женщиной, которой посвятил всего себя без остатка. Вторая страсть оказалась более сильной и менее почтительной, чем первая, но точно так же была предана. Когда это случилось, господину де Меру стукнуло двадцать семь.

Как и в первый раз, отчаяние призывало его к отмщению; но теперь он не захотел быть просто жертвой, а решил заставить всех женщин платить за грехи двух представительниц своего пола и посвятить отныне свою жизнь своеобразному развлечению: соблазняя самых добродетельных, по общему мнению, женщин, он бросал их на следующий день после падения. И счастье, и надежду он связывал с этой убогой местью, вскоре, однако, весьма его утомившей; через два года такой жизни он видел в зеркале еще молодого, но изможденного ненавистью ко всему женскому роду человека. Революция вырвала его из состояния глубокого отвращения к самому себе, в котором он пребывал, и направила его способности на благо общества. В 1792 году он в числе добровольцев от своей провинции ушел в неизвестность, чувствуя необыкновенную радость и неведомый еще трепет при звуках барабанной дроби.

В то время фортуна с жадностью заглатывала всех, на кого только могла положить глаз, и господина де Мера также не миновали ее милости. К 1798 году он уже стал бригадным генералом {237} и не находился в то время в действующей армии в более значительном чине только по причине серьезного ранения, вынудившего его лечиться в Париже.

Оливия была самой старшей из приглашенных на эту вечеринку женщин точно так же, как господин де Мер был самым старшим из присутствовавших мужчин. Их посадили за стол далеко друг от друга, ибо за Оливией вовсю ухлестывали пылкие юноши, а господин де Мер являлся предметом ухаживаний надоедливых и обезумевших от подступающей старости дам. Ни те, ни другие не возымели никакого успеха. Оливия и генерал с жалостливым презрением наблюдали лихорадку любовных признаний — эту чашу оба уже испили до дна. Оливия была слишком хороша собой, чтобы ответить любовью некоему молодому человеку, по страстности вполне достойному встать в один ряд со стареющими дамами, обожающими давать уроки любви целомудренным юношам, а господин де Мер уже не настолько стремился к удовольствиям, чтобы рисковать еще одним разочарованием.

Настал вечер, и случай, а вернее обоюдное желание уединиться, свел их в удаленном салоне. Господин де Мер многое знал об Оливии, она же никогда о нем не слышала; он завязал разговор, но не с тем почтением, с которым обращаются к обладательнице незапятнанной репутации, а с утонченной сдержанностью, подобающей воспитанному мужчине в беседе с женщиной изящного круга. Поначалу они обменялись замечаниями о том, как мало они приняли участия в общем веселье, причем оба приписали это досадному состоянию здоровья, так как полагали, что являются достаточно исключительными личностями в этом обществе, чтобы говорить о неполадках в душе. Поскольку обоих не очень-то интересовал как собеседник, так и собственное «я», то они вскоре перевели разговор на общую для того времени тему. Войны республики и блистательные победы Бонапарта {238} занимали тогда умы, и господин де Мер восхищался ими с жаром и энтузиазмом, которые свидетельствовали о том, что в его пороховницах куда больше пороха, чем он сам считал. Литература, театр и искусство начали тогда свое новое восхождение, и Оливия говорила о них с чувством меры, но с интересом и превосходным знанием предмета, что уличало ее сердце в куда большей восприимчивости к тонким переживаниям, чем она хотела бы заставить поверить.

Несколько часов этой невыносимо длинной вечеринки пролетели незаметно для собеседников, с несколько необдуманным удовольствием и увлечением слушавших друг друга; наступившая тишина подсказала им, что празднество подошло к концу, и оказалось, что они давно пропустили тот момент, в который согласно своему теперь уже степенному образу жизни им надлежало бы откланяться; пришлось расставаться. Господин де Мер, которому еще несколько недель предстояло провести в Париже, не хотел упустить случай слегка развеять скуку вынужденного безделья общением с женщиной, которая показалась ему весьма интересной и неглупой, и в самых лестных выражениях испросил у Оливии соизволения навестить ее. Нисколько не смутившись, она благосклонно ответила:

«Сударь, я буду счастлива видеть у себя столь выдающегося человека, как вы, даже не зная вашего имени; но мне все-таки нужно знать, как вас величать, дабы не удивиться неожиданному визиту, если, конечно, вы, паче чаяния, не забудете вскоре о просьбе, которую только что высказали».

«Ну что ж, сударыня, если завтра вечером вам доложат о визите господина де Мера, соблаговолите ли вы принять его?»

«Господин де Мер! — взглянула на него Оливия. — Обладатель сего имени отныне не нуждается ни в каких рекомендациях для того, чтобы его с радостью приняли».