Чтение онлайн

Письмо осталось без ответа; лишь через несколько дней генерал решился навестить Оливию. На этот раз она была не одна: у нее в гостях оказался тот самый щеголь, которого генерал видел недавно у ее дома. Виктор явно испытывал все нетерпение и возбуждение, присущие ревнивцу, а Оливия проявила покорность, свойственную истинной любви. Она выпроводила щеголя, причем сделала это весьма неловко, настолько неловко, что на следующий день весь Париж говорил о ее новом «официальном» любовнике — господине де Мере.

Прослышав об этом, он примчался к Оливии, вне себя от огорчения и ярости; она уже знала обо всем и на гнев генерала ответила улыбкой:

«Я очень признательна, что вы так вскипели из-за моей чести; этим вы доставили мне удовольствие самое сильное в моей жизни; но, уверяю вас, клевета нисколько меня не трогает. Я имею полное право говорить, что это ложь, причем не в свете, а самой себе: ведь я не захотела стать вашей любовницей и не буду принадлежать вам никогда».

Слово «никогда!» было правдой; это должно показаться тебе тем более удивительным, что Оливии предстояло сражаться не только со склонностью своего сердца, но и с обаянием пылкого мужчины, чей дрожащий от страсти голос и лучившийся взгляд она не могла слышать и видеть без детского волнения и трепета. И битва эта продолжалась не один день: то были упорные и мучительные сражения, из которых она двадцать раз подряд выходила победителем, сражения против исступлений страсти, ибо господин де Мер преследовал ее повсюду и непрестанно. Вынужденный вернуться в армию, он пользовался и положенным двухнедельным отпуском, и любым перерывом в военных действиях и за двести лье мчался в Париж; он появлялся у нее внезапно, когда она грезила о нем, полагая, что он где-то далеко, и говорил:

«Я прискакал из Рима поболтать с вами часок».

И тогда Оливия подавала ему руку, а потом прижимала ее к сердцу, которое прыгало от несказанного счастья: затем она не сводила с него глаз, пожирая его взглядом, который отдавал ему всю ее душу и в то же время упивался его душой, — но дальше этого дело не продвигалось; ибо она немедленно спасалась бегством, если он вдруг забывал о принятом ею непоколебимом решении. А все потому, что Оливия любила столь новую для нее любовь, любила это возвышенное, безмерное и исключительное чувство, целиком и полностью завладевшее ею, чувство, которым она буквально дышала, и она не хотела рисковать им ради минутной слабости, после которой, как она знала лучше, чем кто бы то ни было, последует столько разочарований.

Это продолжалось целых два года.

— Два года?! — изумился Луицци. — С ума сойти! Но уж конечно через два-то года…

— Через два года, — прервал его Сатана, — господин де Мер был убит. Оливия оплакивала погибшего генерала с тем же священным трепетом, с каким любила; она берегла малейшие воспоминания о нем, какие только сумела сохранить в своей памяти; затем, по прошествии года, она из любви к нему приняла решение обустроить свою жизнь и вышла замуж за единственного человека, чьей любовницей она являлась достаточно долго для того, чтобы заставить его совершить самое великое из безумств: она вышла за финансиста Либера, который выкупил земли Мариньон и превратился в господина де Мариньон.

— Ага! — воскликнул Луицци. — Инстинкт мести меня не обманул! Я ведь знал, что Оливия, куртизанка и потаскуха, — это и есть та обнаглевшая тварь, которая посмела выгнать из своей гостиной несчастную Лору! И в итоге она вышла за жалкого выскочку Либера, за мешок, набитый до отказа ворованным золотом! Достойный союз хищника и шлюхи, порожденный, видимо, непомерным тщеславием и неуемной жаждой блистать! Ага, госпожа де Мариньон, вы вполне заслужили такого зятя, как господин де Бридели, и он у вас будет, клянусь вам! Что же ты молчишь, Сатана?

— Жду, чтобы продолжить историю госпожи де Мариньон.

— Разве ты уже не подошел к концу?

— Нет еще. После свадьбы она воспользовалась состоянием мужа и своими старыми связями, чтобы создать то общество, часть которого ты видел. Она заплатила за это очень дорого, став рабыней малейших его требований. Уязвимой со всех сторон госпоже де Мариньон пришлось покорно перенести самые жестокие из унижений, но она выстрадала их терпеливо, ибо стала матерью; и нежелание краснеть перед дочерью заставило ее набросить на прошлое вуаль добродетели.

— И из-за своего прошлого она унизила госпожу де Фаркли?

— Да, мой господин. И особенно замечателен во всей этой истории тот факт, что порок и преступление, доведенные до самой последней степени мерзости, взяли несчастье и слабость за горло, заставили потворствовать своим подлым планам: то есть госпожа де Фантан и баронесса дю Берг вынудили госпожу де Мариньон изгнать Лору из своей гостиной. Но, как ты видел, если, конечно, ты еще в состоянии что-либо видеть, эта женщина смягчила оскорбление, насколько могла; ты также знаешь, что она, единственная из всех, поинтересовалась здоровьем одного несчастного, который загибался в собственной постели.

— Да ладно тебе! — фыркнул Луицци, возбужденно прохаживаясь по комнате. — Ты так и хочешь сбить меня с толку. Я опасался встретить несгибаемый характер, который стал бы неодолимым препятствием на моем пути; но Оливия как раз такая женщина, которая мне нужна: она дрожит перед скандалом и побоится некоторых напоминаний…

— Да, это так, — согласился Дьявол, — но такая женщина далеко не худшая из тех, кто причинил тебе зло.

— Прекрати, нечистый, ты все равно меня не переубедишь, — сказал Луицци. — Знаю я тебя: ты настраиваешь меня против этих мегер, лишь бы я поверил, что твое расположение к госпоже де Мариньон совершенно бескорыстно. Я ни за что не попадусь в эту ловушку; и уверяю тебя: если я и ударю по наименее виновному, то только потому, что, по крайней мере, пока я никак не могу добраться до других.

— Хорошо, — Сатана гнусно ухмыльнулся, — а хочешь, я назову тебе главного виновника среди актеров всей этой пьесы? Уж его-то память ты сможешь клеймить без всякого зазрения совести, ибо это он первым за ручку подвел юную Оливию к ее первому грехопадению.

— И кто же это?

— Помнишь ли ты маркиза де Биланвиля, этого весельчака, придумавшего позорную сделку, по которой Оливия должна была принадлежать одному из дюжины старых повес?

— Да. Ну и что?

— Когда я открою тебе его настоящее имя, ты узнаешь всю правду об этой истории; вот кого следовало бы в самом деле предать позору. Кстати, ты, наверно, знаком с этим человеком — его звали барон де Луицци.

— Мой отец!

— Да-да, твой папаша.

— Опять! Опять! — неистово повторил несколько раз Луицци.

Дьявол меж тем уже исчез.

Как наверняка подметил внимательный читатель, Луицци был уже далеко не тем доверчивым и тщеславным юношей, который радостно окунается в светскую жизнь и, не всматриваясь в нее пристально, повинуется минутным настроениям, верит в добро и собирается претворять его в дела, имеет немало душевных изъянов, но не имеет пороков, немного фат, немного насмешник, так же быстро забывает об услуге, оказанной ему накануне, как и о вчерашней ссоре, воображает, что каждый находится на своем месте, и потому никому не завидует. Но вот появился Дьявол, Дьявол, который развеял туман и сорвал маски, и Луицци взбунтовался против настоящего, как ему казалось, света. Он целиком доверился плохому советчику — ярости. Натворив, как и большинство мужчин, немало зла непреднамеренного, неумышленного, зла, если можно так сказать, невинного, он мечтал теперь о зле тщательно просчитанном, заблаговременно подготовленном и обдуманном, о зле греховном.

Необходимо также сказать, что Луицци, как почти все мужчины, из тщеславия повиновался лживым идеям и избирал ложные, но, по его разумению, правильные, а значит, и добрые пути. И, будучи обыкновенным человеком, Луицци пошел по протоптанной дорожке, ибо не обладал сколько-нибудь выдающимся умом или добродетелью, которые могли бы удержать его от ошибок или же указать верное направление. Навряд ли он был способен понять по-настоящему сильного человека, который ясно различает зло и выбирает добро, потому что знает, что добро достигается только через добро, знает, что общество уживается с пороками и преступлениями, но не принимает их, точно так же, как человечество уживается с недугами и увечьями, но неохотно пускает их на порог. Провидение дало этим людям искусного проводника по имени вера, и они прямо идут на этот светоч, завидев его над горизонтом, нимало не беспокоясь о блуждающем вокруг сброде и не обращая на него внимания. Такие исключительно привилегированные души идут и идут безостановочно, и если не только они приходят к добродетели, то практически только они достигают истинного счастья.