Чтение онлайн

Дело в том, что женщину, к которой испытывают благоговение, не желают так, как ту, которую любят пылко и страстно. Счастье, которого ждут от нее, не то, что называют любовными утехами, оно состоит из часов высшего блаженства, когда жизнь утопает в радости, и эта радость имеет лишь один источник — два взгляда, которые встречаются, сливаются, надолго теряются один в другом, это безмятежное и светлое упоение, не нуждающееся в торопливых любовных объятиях, оно передается от сердца к сердцу через прикосновение двух горячих рук, и одна загорается от другой, которую сжимает, и сжигает ее в свою очередь.

Это столь редкое счастье, это столь божественное блаженство — его не ищут, его находят. Оно приходит однажды вечером, когда двое сидят рядом под сенью величественного дуба, глядя на бесконечные дали, напоминающие об одиночестве, оно приходит в укромном уголке театра, когда взоры всех обращены на сцену, позволяя тем, кто любит, свободно глядеть друг на друга.

Луицци был печален, ибо никогда не испытывал подобного блаженства и не смел надеяться на другое, он сидел с опущенной головой и сжавшимся сердцем, переполненным грустью.

Поскольку он не глядел на Леони, теперь она его рассматривала и скорее всего догадывалась, о чем он думает, потому что попыталась помочь выйти из мучительного смущения. Она обратилась к нему очень тихо, чтобы, так сказать, мягко пробудить его от печали:

— Вам, Арман, должно быть, тоже плохо…

Он поднял голову и взглянул на нее. Она медленно вынула руку из-под одеяла и протянула ему. Он с упоением сжал ее и, волнуясь, радостно воскликнул:

— Спасибо! Нет, нет, мне хороню.

Повернувшись всем телом к Леони, чтобы лучше видеть ее, Арман добавил:

— Я так счастлив, так…

— Да… правда? Я тоже, Арман, я счастлива… Я не понимаю, что произошло!.. Я счастлива…

Сказав это, она осторожно прикрыла глаза, как бы желая удержать в своей душе нежный взгляд Армана.

Они долго смотрели друг другу в глаза, предаваясь блаженному наслаждению, в тайну которого посвящены лишь немногие.

Потом наступил момент, когда усталость от предыдущей ночи и дня, проведенного в деятельных заботах, без минуты отдыха, незаметно овладела Арманом, его голова медленно опустилась на ее плечо, хотя взгляд по-прежнему был направлен на Леони.

Поспешным, непроизвольным движением Леони сжала его руку и привлекла к себе.

— Вам плохо, Арман, — сказала она с такой трогательной заботой, что сердце барона дрогнуло. — Вам плохо… вы так устали.

— Нет, — печально молвил он, как будто сожалея, что она почувствовала его состояние, — нет, я, как и вы, полон сил.

— Вы совсем не отдыхали, Арман, вам нужно отдохнуть… Подумайте, — добавила она робким, взволнованным голосом, — подумайте, завтра мы уезжаем… и… вам тоже нужен отдых…

— Да, — Луицци рассеянно осмотрелся по сторонам, — я бы отдохнул… где-нибудь… там…

— Арман, — Леони страстно сжала его руку, и счастливая слеза покатилась по ее щеке, — вы добры и великодушны, я благодарна вам.

— Леони!

— О да! Благодарю вас! Вы хотели забыть, что я вся в вашей власти. Я поняла, Арман… Вы любите меня, очень любите.

— Это вы добры и великодушны, вы дарованы мне судьбой.

— И принадлежу тебе навсегда, Арман. — Она протянула к нему руки и воскликнула: — Иди ко мне, я горжусь тем, что я твоя.

Они упали в объятия друг другу, счастье их не описать, потому что это счастье — удел избранных, а язык, которым описывают любовь, принадлежит всем и каждому, и следовательно, каждому слову будет придан смысл слишком грубый, а потому неверный.

Затем, когда ночь миновала, когда в бесконечных разговорах этих быстротечных часов все было сказано о радостях, ослепляющих так, что все вокруг кажется бесцветным, когда первые преграды перед близостью были незаметно разрушены, наступило утро, а вместе с ним хлопоты и сборы.

От людей возраста и привычек Армана и графини трудно было ожидать жизнерадостных порывов юности, когда взаимные заботы доставляют наслаждение. Они испытывали нежное счастье, оказывая друг другу внимание, ощущая во всем полную принадлежность друг другу.

Луицци доставляло удовольствие созерцать, как гордая и прекрасная графиня де Серни, привыкшая поручать себя заботам других, расплетала и расчесывала перед узким гостиничным зеркалом великолепные длинные волосы и несколько неловко закалывала их наверх, даже в скромном убранстве оставаясь по-прежнему прекрасной.

Леони тоже была счастлива: когда ее взгляд искал какую-нибудь из тысячи мелочей, так необходимых женщине, она видела, как Луицци тут же бросался распаковывать один из объемистых пакетов, открывать большие коробки и находил то, что она искала, доказывая тем самым, что ничего не забыл для нее.

Обоюдное счастье, переполнявшее их сердца, было чистым и безоблачным. Они знали, что их неустроенность временна, им не нужно было мужественно заверять себя в том, что им и так всегда будет хорошо. Через несколько дней они оба вернутся к привычной роскоши, а это мгновение, такое счастливое и беспечное, останется приятным воспоминанием.

Ах, любовь, любовь, эта высшая власть, которая смягчает и сгибает самые гордые души и приносит им в дар радость наслаждения самыми незначительными мелочами. Для Леони и Армана все действительно обстояло так, когда они заканчивали последние приготовления к отъезду. Леони разделила заботы Армана и обсуждала их с ним столь непринужденно и легко, будто они забыли, что совсем недавно были на краю гибели, а сейчас играют собственной жизнью. Они обнаружили в своем побеге веселые стороны и вели себя как счастливейшие супруги, которых лишь неприятное стечение обстоятельств поставило в затруднительное положение, где им не хватало лишь привычного комфорта.

Наконец пробил час. Арман распорядился, чтобы погрузили их громоздкий багаж, Леони взяла с собой вещи, необходимые ей в пути, и они поднялись в свободную отгородку дилижанса.

Под очарованием вчерашней ночи они ехали прижавшись друг к другу. Их сердца походили на струнный инструмент, приведенный в движение опытной рукой и еще долго вибрирующий после того, как смычок, пройдясь по его струнам, уже оставил их. Но когда окончательно рассвело, сладкие грезы медленно отошли на задний план, подобно призраку любимого, растаявшему в солнечных лучах. По мере того как день со всей неотвратимостью набирал силу, они возвращались к действительности, осознавая серьезность своего положения. Луицци обратился к графине: