Мемуары Дьявола
Шрифт:
«Ты прав, старик. Оставь себе твое имя, мне стыдно, что я носил его».
Старик презрительно ухмыльнулся.
«О, не смейся, господин Гуго де Рокмюр: каждому свое. Только что здесь был молодой человек, который простер свою шпагу над семейством Рокмюр, и блеск этой шпаги был так ярок, что никто не осмеливался присмотреться и увидеть, что это имя досталось немощному старику и трусливому идиоту. Теперь, когда у него больше нет имени, бастард убирает свою шпагу, чтобы опереться на нее в своих походах, ибо больше ему опереться не на что, и он открывает вас посторонним взглядам. Пусть будет так, как ты хочешь, господин де Рокмюр: ты забираешь свое имя, я забираю мою славу. Я доволен разделом».
«И к какому имени ты привяжешь твою славу, чтобы носить ее?»
«К тому, что я сам себе сделаю!»
«А что же ты не возьмешь имя твоего отца, ты мог бы поддержать его блеск!»
«Каким бы оно ни было, его следует носить с честью, ибо тот, кто не смог его мне передать, смог тронуть сердце моей матери!»
«То был в самом деле благородный и богатый авантюрист, великолепный генуэзец, который нравился дамам своей красотой и оставлял им на прощанье бесчестье!»
«Генуэзец… генуэзец… — ужасное предчувствие охватило Лионеля. Затем он спросил прерывающимся голосом: — Его имя? Как его имя?»
«Возьми его, Лионель, оно славится низостями, преступлениями и красотой, возьми его, и еще много дам отдадутся красавцу Цицули».
«Цицули!» — вскричал Лионель так, что эхо разнеслось по всему замку. Потрясенный Гуго застыл, а Эрмессинда приподнялась, как будто услышала рычание дикого зверя.
«Цицули! Цицули!» — повторял Лионель, переводя взгляд с матери на старика.
Гуго, радуясь ужасному отчаянию Лионеля, не понимал, однако, его причины. Он обратился к Эрмессинде с жестоким смехом:
«Смотри, Эрмессинда, смотри, к чему приводит прелюбодеяние».
«Ты не знаешь этого, Гуго, — Лионель приблизился к старику, — ты не знаешь. Ты думаешь, оно ведет только к боли, к отчаянию, к безумию: ошибаешься, оно ведет к кровосмешению!»
Гуго и Эрмессинда в ужасе попятились.
«Вы меня не понимаете! — кричал Лионель, наступая на них. — Ты не знаешь, трусливый старик, который не убил любовника своей жены, ты не знаешь, что твоя невестка — дочь моего отца и что дочь моего отца — моя любовница!»
«Аликс! — хором вскричали старик и его жена. — Аликс!»
Эрмессинда без чувств упала на пол, старый Гуго, черпая силы в своей ярости, бросился на Лионеля и схватил его:
«Ко мне! Сюда! Стража! Смерть Лионелю! Смерть нечестивцу! Смерть кровосмесителю!»
Лионель, разум которого помутился от потрясения из-за ужасного открытия, с силой оттолкнул старика, который упал рядом с Эрмессиндой, и опрометью бросился вон из комнаты. Он пробежал длинные коридоры, которые вели в спальню отца, и, бледный, дрожащий, достиг большой залы, где его должна была дожидаться Аликс.
«Где ты так долго пропадал!» — раздался голос рядом с ним.
Лионель обернулся и при свете частых молний увидел перед собой свою сестру Аликс.
«Ты тоже совершил преступление. Какое?» — воскликнула она, увидев, как он дрожит.
«Прелюбодеяние и кровосмешение!» — пробормотал Лионель, отталкивая Аликс.
Буря грохотала со всей яростью.
«Что ты говоришь? — возмутилась Аликс. — Ты забыл, что я жду тебя?»
«Следуй за мной, жена Жерара… — ответил Лионель, — если посмеешь».
«Я больше не жена ему», — ответила Аликс, распахнув дверь ногой и показывая ему труп Жерара, задушенного в постели.
«А, еще и убийство!» — попятился Лионель.
«Он начал просыпаться, я была рядом!»
«Следуй за мной, если посмеешь, — повторил Лионель, разум которого совсем помутился, — следуй за мной, дочь Цицули, вдова-прелюбодейка Жерара де Рокмюр, кровосмесительная невеста сына Цицули».
И то ли они оба произнесли необычайно громко эти слова, то ли голос из самой преисподней произнес их рядом с ними, но в какой-то момент показалось, что все закоулки замка Рокмюр эхом повторяют: прелюбодеяние, кровосмешение, убийство.
И тогда Лионель бежал. Пересекая обширный внутренний двор, отделявший залу от ворот, он услышал, как при звуке его доспехов заржали лошади. Как ни торопился Лионель, как ни стремился убежать, он промчался мимо, но около самых ворот увидел пажа, державшего легкую кобылицу, великолепную кобылицу, которую велела приготовить себе Аликс. Инстинктивным движением Лионель схватил вожжи и вскочил на лошадь, решетка поднялась, и он вырвался из замка, не имея никакой другой цели, как очутиться на воле, он не управлял лошадью, и она сама помчалась быстро, как олень, к подножию холма.
Тем временем не менее ужасная сцена разыгралась на другом конце замка, в комнате старого Гуго. Старик поднялся, почти тут же очнулась Эрмессинда.
«Лионель, Лионель», — закричала она и пошла к двери, за которой исчез ее сын.
«Не бойся, — задыхаясь от злобы, прошептал старик, — ты его еще увидишь».
Гуго хотел тут же догнать Лионеля, но Эрмессинда бросилась перед ним на колени, чтобы не дать ему пройти. Бешенство Гуго удвоилось, и, вытащив кинжал, он ударил несчастную. Это не помогло, Эрмессинда из последних сил вцепилась в него, не давая пуститься в погоню, тогда он, в исступлении, стал резать ей руки, чтобы заставить ее разжать их: они боролись так долго, что Лионель успел убежать.
Наконец Эрмессинда не выдержала, старик смог вырваться из спальни. Их крики уже давно разбудили обитателей замка, те прибежали в залу, которую уже покинул Лионель, и нашли там Гуго, с яростью допрашивавшего Аликс:
«Где он? Где твой любовник? Где нечестивец?»
Она не отвечала, как будто онемела. Тогда старик направился к ее спальне, крича:
«Жерар! Жерар!»
Он оставался там довольно долго, никто ничего не слышал и не решался пересечь порог комнаты.
Когда он вышел, казалось, что нечеловеческая сила оживила его дряхлое и слабое тело… Он был устрашающе бледен, его седые волосы стояли дыбом.
Гуго увидел не только труп своего сына, но при свете молний разглядел через окно того, кого считал его убийцей и кто скакал прочь от стен замка.
Без сомнения, сам демон вдохновил его, и, без сомнения, ужасная мысль, одна из тех мыслей, которые обрушиваются на человека со скоростью ястреба и душат его в своих железных объятьях, овладела им, ибо он не испустил ни одного крика, ни одного проклятия, но решительным и сильным голосом, не похожим на его собственный, отдал несколько приказов. Повиновение слуг было в замке Рокмюр делом обычным, однако никогда еще оно не было таким полным и скорым, настолько твердый голос и самообладание Гуго поразили и ужаснули всех.