Чтение онлайн

— Прости меня. За всё.

Я киваю, слабо улыбаясь. Я тоже должна извиниться — за то, что он узнал сегодня, но прежде чем сделать это, мне нужно объяснить мою историю с Кевином. Всю, на этот раз, а не ту, в которую я сама выбрала верить. Ксандер имеет право знать.

— Как тренировка? — спрашиваю я.

— Хорошо. Всё было хорошо. — Он пожимает плечами. — Меня отстранили на две недели.

Сердце сжимается.

— Что?

— Миллер тоже видел фотографии. В конце тренировки он кинул мяч мне в лицо, и я сорвался. Дрю меня удержал, но тренер увидел, что я полез в драку, так что отстранил на две недели. — Он бросает на меня взгляд, затем снова смотрит на дорогу. — Не знаю, что будет, если твой отчим… этот человек подаст на меня в суд. — Ещё одно слишком небрежное пожатие плечами. — Возможно, придётся искать другую команду. Не знаю.

Желудок сводит, желчь подступает к горлу. Ужин с самого начала был катастрофой, но теперь, с угрозой суда от Кевина и отстранением Ксандера? Это полный крах.

Что, если его выгонят из команды из-за меня? Из-за моей семьи? Чёрт.

Я прячу лицо в ладонях, беззвучно крича. Одно за другим, каждое хуже предыдущего, и всё из-за меня. Я разрушаю жизнь Ксандера.

— Мне так жаль. За Джейка, за Кевина, за мою мать. Прости меня. — Слёзы наворачиваются на глаза, но я заставляю себя встретиться с его взглядом.

Он прикладывает ладонь к моей щеке.

— Не извиняйся. Хорошо? — Его шёпот звучит раненным. — Я хочу спросить тебя кое о чём, отчаянно хочу, но не хочу заставлять тебя говорить об этом.

Я беру его руку в свои и нежно переплетаю пальцы, боясь причинить ему боль. Что бы ни случилось дальше, одно ясно: Ксандер — моё благословение, а я — его проклятие. Я не подхожу ему. Я — источник разрушения, его личный ящик Пандоры.

Одри была права всё это время. Неудивительно, что она ненавидит меня.

Я тоже себя ненавижу.

Мы молчим всю дорогу домой, держась за руки, слушая музыку. Музыка — как терапия. Она лечит раны, склеивает разбитые части, приносит утешение моей измученной душе. Мне нужен этот маленький момент, чтобы открыть разум, позволить воспоминаниям вернуться в сердце.

Воспоминаниям о Кевине.

Когда мы наконец добираемся домой, уже за одиннадцать. Ксандер позволяет мне обработать его костяшки, затем выгуливает Мило, пока я принимаю душ. Я тру кожу, пока она не становится красной и воспалённой, желая смыть ненависть матери.

Никогда в жизни я не могла представить, что она скажет такие вещи. Я годами ждала, что в ней проснётся любовь ко мне. Не знала, насколько была слепа. Всё это время.

Ждать чего-то хорошего от других бессмысленно. Люди эгоистичны. Моя мать и Кевин — яркие примеры. Они не видят своих недостатков, но с радостью указывают на чужие, даже самые мелкие.

Нет смысла ждать, что такие люди изменятся. Человек должен начать с себя. Изменить своё восприятие ситуации. Изменить то, как она на него влияет. Когда это удастся, другие больше не будут иметь власти над его эмоциями.

Теперь я это понимаю. И теперь, как никогда, я полна решимости освободить себя.

ОДЕРЖИМОСТЬ

КСАНДЕР

Год и один месяц назад

Июль

Дом погружен в тишину, а Белла уже свернулась калачиком под одеялом. В комнате темно, только лунный свет слабо освещает пространство и наши лица, пока мы лежим на боку, глядя друг на друга. Пока я пытаюсь понять, что творится у нее в голове, гнев смешивается с мукой, а тревога сжимает мой мозг, не давая расслабиться. Я думаю, думаю, думаю — и все равно ничего не понимаю.

Она вздрагивает, и я кладу руку на ее бок, пальцы скользят по талии. По моим венам пробегает электрический разряд, устремляясь к кончикам пальцев ног и воспламеняя все тело.

Одержимость.

Это единственное слово, которым я могу описать свои чувства к ней. Нет ничего рационального в том, как она на меня влияет.

Первым нарушаю тишину, мой голос хриплый:

— Кевин любит тебя.

— Да.

Тук. Тук. Тук. Снова пошел дождь, капли стучат по окну. Мое сердце подхватывает ритм, учащенно колотясь в груди.

— Почему ты мне не сказала?

— Я говорила, что у каждой истории две стороны. Версия Кевина отличается от моей. — Она кусает нижнюю губу. — Мне отчаянно хотелось быть любимой. Я искала подтверждение этому у матери, как бы сильно она меня ни отталкивала. Все, чего я хотела, — это ее ласка, ее внимание. Я хотела, чтобы обо мне заботились. Но для нее я всегда была обузой.

Белла сглатывает, и я слышу этот звук. Она проводит костяшками пальцев под глазами.

— Кевин…был другим. Иногда он обращался со мной так же плохо, как и она. Но потом проявлял доброту, и у меня снова появлялась надежда.

Вспоминается история ее матери за ужином:

— Как в больнице?

— Да. Он не отходил от меня два дня. Спал на крошечном диванчике в моей палате. Приносил мою любимую еду, развлекал меня. Он заботился. — Она делает глубокий, дрожащий вдох, на мгновение закрывая глаза. Ее брови сдвигаются, будто от боли. — Его отношение изменилось, когда мне исполнилось шестнадцать, и я начала встречаться с Джейком. Тогда он стал грубым, жестоким в словах и садистским в наказаниях. И моя мать позволяла это. Говорила, что он хочет для меня только лучшего, что это ради моего же блага. Но теперь я понимаю, что это было на самом деле…

— Ревность, — подсказываю я.

Она кивает.

— Однажды он нашел презерватив в моей сумке и вышел из себя. Выпорол меня ремнем, оставив полосы, из-за которых я неделю не могла сидеть без гримасы. Говорил, что учит меня, как себя вести, как быть хорошей девочкой, которая всегда слушается. — Ее голос становится шепотом, тело дрожит.

Я притягиваю ее к груди, и она прячет лицо в изгибе моей шеи.

— Когда мне было семнадцать, он изнасиловал меня. — Ее слова теперь приглушены. — Я рассказала матери, но, как ты уже знаешь, она мне не поверила. Когда она уезжала и оставляла меня наедине с Кевином, его одержимость росла. Сначала он был жесток, насильно прижимал к себе, душил, чтобы я молчала. Чем больше получал, тем больше хотел. Но… — Она резко вдыхает. — Его отношение ко мне начало меняться. — Подарки, нежные прикосновения, ласки. Внезапно его внимание стало приятным, а мое отчаянное желание быть любимой заставило воспринимать его извращенную фиксацию как знак привязанности, как знак любви.

Из ее груди вырывается рыдание, затем еще одно, все тело трясется. Я крепче прижимаю ее к себе, закрываю глаза, пытаясь прогнать образы из головы.

— У меня был роман с отчимом, и я хотела, чтобы мать узнала. Хотела причинить ей боль, как она причиняла ее мне. Хотела доказать, что я лучше, потому что ее мужчина хотел меня.

Несколько долгих секунд я просто держу ее, переваривая слова. Мое сердце колотится о грудную клетку с такой силой, что она наверняка чувствует это.

Наконец я облизываю пересохшие губы: