Чтение онлайн

— А что им с меня? — он застыл у стола, удивляясь абсолютно искренне. — Я давно живу здесь. Даже помню, как некоторых из них хоронили. Это сейчас у нас тихая улица, а когда-то она вела прямо к зданию Собрания. В нём, как ты знаешь, теперь театр. От Собрания до кладбища… В детстве я даже отличал: если едет машина, значит, хоронят коммуниста, если лошади и музыка, значит, кого-то из бывших дворян.

Он вернулся к кружкам, а мы с Сашей переглянулись. На его лице читалось неподдельное удовольствие, в на моём…

Я понятия не имела, что могло выражать моё лицо в такой момент.

Разве что моё абсурдное желание схватиться за голову и начать мерить комнату шагами, приговаривая, что всего этого просто не может быть.

Призраки не могут разгуливать по улицам, а один из самых известных и уважаемых в городе людей — отгонять их, как ворон.

— Глеб Михалыч, — Саша окликнул его мягко, старательно сдерживая улыбку.

— Да-да, давайте ближе к делу, — Туманов сел и снова будто забыл о нём, как о части интерьера, обращаясь исключительно ко мне. — У этой легенды есть продолжение, Виктория. Ребёнком ты и правда вряд ли могла его знать. Но это, — он постучал пальцем по лезвию кинжала. — Может иметь к нему прямое отношение. Знаешь, что символизирует орёл?

— Власть, силу, свободу, храбрость и превосходство.

— Да, — он кивнул и о чём-то задумался, а потом снова покачал головой. — Дух, приставленный неправедно обиженным варваром к этому месту, не безмолвствует. Время от времени он пробуждается и приходит в город в человеческом облике. По всей видимости, за него тебя приняла… Наталья, кажется?

Глеб Михайлович мгновенно переключился на Сашу, но, получив утвердительный кивок, снова посмотрел на меня:

— Притворившись одним из нас, он бродит по городу, выискивая слабые места. Ту червоточину, в которую можно ударить, чтобы причинить максимальный ущерб. Поэтому Старолесск такой.

Понимая, о чем он говорит, я всё равно не могла сформулировать правильно, назвать то, что ощущала кожей, конкретным словом.

— Какой «такой»?

В голосе прозвучало больше требовательности, чем мне хотелось бы, но Туманов не обиделся. Поднеся кружку с горячим отваром к губам, он сделал пару мелких глотков, а потом поставил её на стол с глухим коротким стуком:

— Я объясню. Всё равно ты от этой правды уже никуда не денешься.

Из кухни Глеба Михайловича можно было попасть в ведущий к выходу коридор и в просторную проходную комнату, где стояли два кресла, журнальный столик и книжные шкафы. За этой комнатой угадывалась гостиная, и её окна как раз таки должны были выходить на улицу.

Несмотря на всю абсурдность ситуации, я не сомневалась, что, подойдя к одному из них, увижу на улице то же, что видела, стоя на перекрёстке, — полупрозрачных мертвецов, неподвижно стоящих поодаль в ожидании меня. Нас.

Подтверждать эту догадку практикой мне не хотелось.

Туманов отпил ещё немного отвара, задумчиво посмотрел в стену и только потом перевёл взгляд на меня:

— В наших краях меня и таких, как я, называют Наблюдателями. Мы рано начинаем видеть и становимся свидетелями истории этого города. Даже самой грязной и таинственной её части. Мы много знаем о том, что было, и что происходит теперь, но самая большая несправедливость в том, что Наблюдатель должен оставаться нейтральным. Если я помогу вам, мы все перестанем видеть, а потом начнём болеть и умирать, потому что в нас больше не будет надобности. Условие будет нарушено.

— Значит, ты всё-таки не один, — Саша кивнул скорее себе, чем ему.

Туманов хмыкнул выразительно:

— Разумеется, нет. Хотя остальные ребятки и помоложе. Один известный в городе психиатр. Другой в бизнесе. Четвёртая вообще монашка.

На меня накатило странное, двоякое ощущение, я будто одновременно терялась и хорошо понимала, о чем они говорят.

Саша развернулся, и мне показалось, что он сдержал порыв снова взять меня за руку, прежде чем заговорить:

— Наблюдатель не может быть одним из первых лиц в городе, но это всегда… не последний человек. Кто-то, чье имя на слуху, а репутация безупречна, но не имеющий большой власти.

— Нам просто запрещено портить эту репутацию, — Туманов откинулся в кресле и положил руки на подлокотники.

В его глазах мелькнули искорки веселья, но они быстро растаяли, когда он продолжил:

— Наша задача — смотреть и фиксировать. По возможности помогать тем, кто не видит и рискует стать просто жертвой обстоятельств. И передать свои дневники следующим. Тем, кто придёт после нас.

— Гришка был следующим, — я сказала это прежде, чем успела осознать.

Туманов задумчиво кивнул:

— Да. Был. И Григорий меня беспокоил. Он был из тех, кто нарушает правила.

В его тоне не было пренебрежения, но мне всё равно стало неприятно.

— Он был из тех, кто делает то, что должно.

— Знала его?

— Учились в одном классе.

— Вот оно как, — Михалыч перевёл взгляд на Сашу, хотя и обращался по-прежнему ко мне. — И кто ещё? Кого ты встретила, вернувшись?

Вопрос показался странным, почти неуместным, но я всё равно ответила, пожав плечами:

— Юлька Азаренкова главный хранитель в выставочном центре. Максим Вячеславович работает там же.

— Захаров что ли? — он хмыкнул как будто даже с приятным удивлением.

— Стасик, — Саша подсказал без выражения, однако за этим читалась такая ирония, что я невольно уставилась на него.

Он этот мой взгляд проигнорировал.

— Что за Стасик? — в очередной раз едва не впавший в задумчивость Туманов заметно оживился.

— Павлов. Мэр, как выяснилось, — я, наконец, распробовала отвар, сделала большой глоток. — Очень вкусно.

— Помогает успокоить нервы и восстановить равновесие, — он едва заметно улыбнулся, явно довольный тем, что я оценила. — Мэр, значит… Интересно, интересно.

— Он что, тоже?

Я могла представить себе Степанова, несущего колоссальную ответственность за целый город. Связанного тайными обязательствами и знаниями, формирующими образ жизни и мышления.

Стасика представить даже при всём желании не получалось.

— Да нет, конечно! — Туманов отмахнулся от моего предположения, как от самого смехотворного из возможных.

Он то ли размышлял, как много можно сказать мне, то ли подбирал слова, и, отпив из кружки ещё, я решила, что пора брать дело в свои руки.