Чтение онлайн

— Товарищ капитан, — сказал Воронцов, — пьесы так не пишут. Готовую тоже за сутки не поставишь.

— Та-а-ак! — наливаясь жгучей обидой, протянул Гребенюк. — Значит, лейтенант Друзь — научный человек, лейтенант Воронцов — академик, а капитан Гребенюк за двадцать лет службы до четырех звездочек своим горбом доцарапался и на старости лет не соображает, как пьески пишут? А где я вам готовую возьму? Если бы на фронте, в боевой обстановке приказ получили, написали бы? Оговаривался бы хоть кто-нибудь из вас?

— Никак нет, товарищ капитан, — заверил Гребенюка Друзь. — Мы и сейчас не оговариваемся.

— Значит, вы, лейтенант Друзь, не оговариваетесь?

— Никак нет.

— А что же скажет комиссар? — с душевной болью в голосе, на высоких тонах спросил Гребенюк и, не дожидаясь ответа, закрепился на завоеванном рубеже: — Разговоры в сторону; товарищи офицеры. Чтоб к утру пьеска была написана, к обеду поставлена. Без пьески начальник политотдела с нас взыщет и прав будет! Что ж это за самодеятельность! Один скачет, другой плачет, а третьему и сказать нечего? Это же слезы в натуре, а не концерт!

— Как хотите, товарищ капитан, — упрямо заявил Воронцов, — пьеску писать я не буду. Я — не писатель!..

— Тогда будем разговаривать иначе, — сузив глаза, холодно сказал Гребенюк. — Друзь!

— Слушаю, товарищ капитан.

— За ночь напишешь пьеску, в восемь ноль-ноль покажешь мне.

— Но я…

— Ты понял, что я сказал?

— Есть…

— Свободны, товарищи офицеры… Готовьте людей к боевому расчету. А с вами, лейтенант Воронцов, весь разговор впереди, — переходя на «вы», с горечью в голосе пообещал капитан. — Эх! — добавил он от всей полноты души. — И накачал же господь бог на мою шею помощничков!.. Дежурный!..

В канцелярии как из-под земли возник начальник ПТН старший сержант Таиров.

— Зови сюда прачку Марию Семеновну. Ей стаканчик поднести, так хоть частушки споет.

Это было уже слишком. Чтобы Мария Семеновна пела свои частушки перед начальником политотдела — такого Воронцов не мог допустить.

— Я категорически возражаю, товарищ капитан, — почувствовав в груди холодок, сказал Воронцов. — Если Мария Семеновна будет петь даже без стаканчика, подаю рапорт о переводе на другую заставу.

Гребенюк не сразу нашелся, что ответить, приводя в идеальный порядок письменные принадлежности на столе. Наконец заговорил:

— Вот уж за это спасибо, комиссар!.. Удружи-и-ил!.. — протянул он, явно не находя слов. — Значит, не сработались?.. Ну и катись к едрене фене! Не больно ты тут дел наворотил!

— Дело — одно, товарищ капитан, а частушки Марии Семеновны — другое! Запоет она: «Как была я молода, так была я резва, через хату по канату сама к другу лезла» — так, считайте, нам с вами можно складывать чемоданы и подавать в отставку.

— Да где я тебе другую певицу возьму? Где? — завопил капитан. — Ясно, ее частушки — не опера «Евгений Онегин», но хоть что-то!

— Нет уж, чем такое «что-то», так уж лучше ничего.

— И откуда ты только взялся на мою голову, такая зануда? — искренне воскликнул Гребенюк. — Ну не годится про канат и про хату, сам вижу! Но есть же у нее в запасе что-нибудь поидейнее! Нашел же Кондратенко «Думы» вместо задранного подола!

— Только за эти поиски я снимаю с себя ответственность, — вставил Алексей.

Капитан некоторое время с огорчением смотрел на него.

— Ну что ж, лейтенант Воронцов, — сухо сказал он. — Выходит, вы так ничего и не поняли. Пеняйте на себя… Буду докладывать начальнику отряда и начальнику политотдела о вашем неполном служебном соответствии.

— Это ваше право.

— И обязанность! — припечатал Гребенюк.

Что совершенно точно знал Алексей, его отказ «писать пьеску» и разрешить Марии Семеновне петь «про канат и про хату» капитан Гребенюк ни за что не оставит бее последствий. И рапорт начальству напишет, и «неполное служебное соответствие» в него влепит. Но что он, лейтенант Воронцов, мог поделать? Не соглашаться же с заведомым конфузом!

Подполковника Аверьянова Воронцов видел всего один раз, когда был у него на приеме, получал назначение. Умный, спокойный, интеллигентный человек с худым, нездоровым лицом язвенника, он поразил Алексея тем, что принял его не как новичка, а на равных и разговаривал будто с опытным офицером. После такого разговора хотелось быть именно таким, толковым и знающим, каким, по всем данным, и воспринимал его Аверьянов.

Подполковник говорил тогда об ответственности, не скрывая от Воронцова трудностей службы, дал понять, что ничуть не сомневается в выдающихся организаторских способностях молодого замполита, в его высокой квалификации… И вот, пожалуйста, первое небольшое испытание — и такой позорный провал с этой самодеятельностью…

Выйдя из канцелярии, Воронцов поднялся на вышку к часовому, уже предупрежденному о прибытии в скором времени машины политотдела. Невольно он залюбовался открывшейся перед ним картиной.

Прекрасны, живописны виды побережья Финского залива. Летом — зеленые просторы, разбросанные До самого горизонта хутора, окруженные полями, лесами и перелесками, озерами и болотцами, из которых выбегают скованные сейчас льдом речки и ручейки. Все это сейчас зимнее, заснеженное: леса, опушенные инеем, рассеченные завьюженными дорогами, заваленное сугробами, дома — с белыми крышами, в белом убранстве торчащие на холмах ветряные мельницы. Ни дать ни взять — рождественская открытка, мирная и веселая, как будто не было здесь реальной опасности, близости границы.

Но если посмотреть в другую сторону, открывалась совсем другая панорама.

Вышка стоит неподалеку от семидесятиметрового обрыва, вздыбившегося над берегом моря. Внизу, под обрывом, простирается торосистая равнина ледяного припая, сливаясь с которым темнеет полоса открытой воды у самого горизонта. Там, километрах в тридцати, — море. И кажется, что эта пропадающая в мглистом мареве полоска темно-свинцовой воды поднялась вертикальной стеной так высоко забрался Алексей — и не только молча темнела, но и сама чего-то выжидала на горизонте, следила за участком заставы…

Солдат, дежуривший у стереотрубы, повернулся к Воронцову, доложил:

— Товарищ лейтенант, едут!

К заставе Муртомаа приближалась машина политотдела, что в стереотрубу было отлично видно по ее номеру.

Воронцов поспешил вниз, чтобы вместе с капитаном встретить начальство.

Гребенюк был уже за воротами и, когда подоспел Воронцов, рапортовал подполковнику о том, что «на участке заставы происшествий не случилось».

Начальник политотдела, в белом полушубке и сапогах, рядом с длинным как жердь Гребенюком показался Воронцову и вовсе не богатырского роста. Не без злорадства Воронцов отметил про себя, как деликатный Петро Карпович, докладывая подполковнику, чтобы казаться пониже, вобрал голову в плечи и ссутулился, даже как будто коленки подогнул. Да и кисть руки держал у виска коробочкой. Но разница в росте ничуть не смущала Аверьянова. Худое лицо его было серьезно и озабоченно, как будто приехал он на заставу не самодеятельность проверять, а по более серьезной причине.