Чтение онлайн

— Эйко... — зову её, но она даже не обернулась.

Теперь Златовласка взяла кисточку для теней и зеркальце, но руки дрожат. Тени ложатся криво: один глаз оказался в насыщенном зелёном цвете, другой заметно бледнее. Она даже не заметила своей оплошности, и уже потянулась к помаде, но промахнулась — мазок ушёл мимо губ, оставив алый след на коже у уголка рта.

Я медленно встаю и подхожу к ней ближе. Вижу, как Эйко смотрит в зеркало, но не на своё отражение, а словно сквозь себя. В её глазах нет ни радости, ни волнения, ни даже лёгкого трепета, который обычно сопровождает сборы к встрече Гессием. Только пустота. И страх.

— Ты точно хочешь встретиться с ним? — спрашиваю с сомнением.

Златовласка резко повернулась ко мне.

— Снова подозреваешь Гессия в чём-то плохом? — спрашивает требовательно и с обидой в голосе.

— Нет, я просто не понимаю, что с тобой сегодня. Просто пытаюсь понять...

— О, Валери Острозубка решила изобразить дружеское участие! — саркастично усмехается. — С каких пор тебя интересует моё состояние?

— Я понимаю, что заслужила такой тон, но действительно переживаю за тебя. Всё-таки мы уже не одну неделю живём в одной комнате.

Мой ответ немного успокаивает Златовласку. Она с шумом вздыхает, а после говорит:

— Он здесь не при чём. Просто я встретила того, кого ненавижу больше всех на свете. Я надеялась, что больше никогда не увижу его рожу, но увидела. И он меня увидел. Мы встретились взглядами, и он...

Она замолкает, задавленная эмоциями.

— О ком ты? — спрашиваю, садясь на край её кровати.

— Мой отчим, — выдавливает с трудом и со слезами на глазах. — Он здесь, на территории Академии.

— Кто он? Преподаватель? Кто-то из подсобных рабочих?

— Плотник. Он один из тех, кто размахивает топором, помогает Академии подготовиться к годовщине.

— О...

Мне хочется спросить, что произошло между ними, но это настолько личный вопрос, что не решаюсь. Мы не близкие подруги, а я долгое время игнорировала попытки Златовласки подружиться со мной.

— Держись подальше от плотников, Валери, — говорит она мне серьёзно. — Один из них ужасный человек. Моральный урод.

В дверь стучатся.

— Наверное, это Гессий за тобой пришёл, — говорю.

— А ты никого не ждёшь? — спрашивает. — Гессий должен ждать меня у себя.

— Нет...

Ещё три удара. Настойчивых, но таких медленных, как будто кто-то с трудом поднимает руку, чтобы постучать.

— Я посмотрю, — говорю, идя к двери.

Проворачиваю ключ в замочной скважине и тут же замираю: на пороге передо мной стоит Рита Цвет.

Её лицо белое-белое, почти восковое. Губы синеватые, а тёмные волосы, обычно аккуратно уложенные, теперь висят мокрыми прядями, оставляя грязные разводы на щеках, будто она шла под дождём и падала от изнеможения. Глаза сохраняют естественный карий цвет, но они запавшие, с лихорадочным блеском. Сама Рита дрожит, её пальцы, вцепившиеся в косяк, белые от напряжения.

— Валери... — прохрипела она. — Нужно... поговорить. Только с тобой. Наедине.

Её голос звучит, как скрип старой двери — тихо, надломленно, с трудом.

Я оглядываюсь на Златовласку, которая хоть и поглядывает в нашу сторону, но занята отражением в зеркальце и тем, чтобы устранить следы недавних слёз.

— Рита, ты больна? — спрашиваю, чтобы она не выглядела странно для Эйко. — Тебе плохо? Давай я провожу тебя в медпункт, — намекаю на то, что мы можем выйти и поговорить в другом месте.

Например, в её же собственной комнате.

Во взгляде Риты мелькнуло что-то странное. Что-то тёмное. Что-то, что не должно быть в глазах человека.

— Здесь. Сейчас же, — чеканит каждое слово. — Это важно.

— Мне всё равно уже пора, — подаёт голос Златовласка, накидывая на себя дублёнку поверх платья. — Можете тут поговорить.

Она поняла, что «мешает» нам и спешит свалить из комнаты. Всё равно быть с Гессием приятнее, чем наблюдать странную незнакомую девчонку в своей комнате.

Эйко уходит, протискиваясь в дверной проход мимо Риты, которая и не думает подвинуться. Мне на миг становится страшно, что Рита сможет причинить вред моей соседке.

Но всё обошлось — Златовласка ушла невредимой. Только после этого неожиданная гостья входит внутрь и закрывает за собой дверь, отрезая нас от всего мира.

Она не такая, как всегда — не такая яркая, дерзкая, с огнём в глазах. Не та, кто однажды спасла меня от насилия Дастина. Её кожа стала почти прозрачной, будто под ней совсем не осталось крови. Губы словно синеют на моих глазах, веки опухли, но в зрачках пылает жар — не от температуры, а от голода.

Рита держится за косяк, как утопающий за бревно, и её пальцы оставляют на дереве пугающие вмятины — настолько она на пределе.

— Валери... — шепчет она. Голос звучит, как треснувшее стекло. — Я больше не могу.

— Тебя кто-нибудь видел, пока ты сюда шла? Ты же знаешь — если кто-то увидит тебя такой и всё поймёт, то...

— То я тебя убью, как и обещала, — перебивает она, и в её улыбке мелькнули клыки — слишком длинные, слишком острые. — Я почти не чувствую собственного тела... Но я чувствую запах. Люди... Они пахнут так сильно... Я боюсь, что ворвусь в любую комнату и...

Она резко закрывает лицо руками. Всё её тело содрогается от невидимого мне внутреннего шторма.

— Я не хочу убивать, — шепчет она. — Все пьют защиту, но этот запах... Он везде. В стенах. В воздухе. В тебе.

Я подхожу к ней ближе, осторожно, как к раненому зверю.

— Сядь, — говорю мягко, но твёрдо. — Дыши. Я с тобой.

Рита делает несколько медленных шагов и повалилась на мою кровать, как марионетка, у которой перерезали нити. Её дыхание неровное, прерывистое.

— Ты единственная, кто знает, — говорит она. — Кроме Пертинакса. Но я не хочу, чтобы он меня видел такой. Помоги мне! Если я сорвусь, то кого-нибудь убью и напьюсь отравы. Я умру! Не хочу погибать...

— Я достану тебе кровь, — оглядываюсь на темноту за окном.

Рита закрыла глаза.

— Ты не представляешь, каково это... Когда голод становится голосом. Голова так сильно болит, а голос всё шепчет: один укус — и ты свободна от страданий, один укус — и боль пройдёт. Я боюсь, что однажды потеряю контроль, что не остановлюсь.

— Ты остановишься. Потому что ты сильная, ты помнишь, каково быть человеком.

Накрываю Риту пледом, хотя знаю, что та дрожит не от холода, а от борьбы внутри себя. Сама же думаю о том, могу ли я оставить её одну в таком состоянии. Что мне делать с ней?