Чтение онлайн

– Смотря для чего...

По спине пополз холодок, мгновенно превратившийся в ледяную струйку. Всё понял, догадался, точнее... Прятать будет здесь. Трупы. Трупы будет складывать. Складировать, как говаривал боцман Полищук на крейсере "Диана"...

Только - чьи? Настоящие? Подложные? Не скажет ведь...

– А ты как думаешь?

Взгляд - совсем бездонный. Глаза ушли на затылок - две черных дыры. Они наполнены льдом...

– Трупы?

– Я и говорю - ты не глуп. Да. Трупы. Больше вопросов не задавай. За это мероприятие я несу личную ответственность. И этим сказано всё. Ты мне только помогаешь. Ты согласен с таким распределением ролей?

"Нет. Не согласен. Выкуси. Но ведь не скажешь ему? Бесполезно, опасно, глупо, наконец..."

– Согласен.

– Загляни. Туда. Верующие христиане называют такие места преисподней...

Заглянул. Точно: сажен пять-шесть, самое малое. И холодом веет могильным.

Юровский подобрал твердый ком, бросил в ствол. Донесся звук, словно от удара камня в стекло.

– Там лед. Оно и к лучшему. Не испортятся...
– И улыбнулся. Лучше бы он не делал этого. Ильюхину стало страшно.
– Ты обойди местность, проверь, а я пока приготовлю завтрак. Или обед - какая разница? Мы, револьюционэры, не замечаем времени, потому что мы - самые счастливые люди на земле...

Отправился "проверять". Дурь... Тайга она и есть тайга.

В километре нашел озерцо, невольно подумал: "А если утопить?" Поднял голову - на другом берегу стояла Мария в светлом платье и... улыбалась.

– Ты...
– крикнул, шалея.
– Ты? Нет, это... Это...

– Это - туман...
– внятно произнес Юровский за спиной.
– Здесь болота, бывает... Мать, что ли, увидел?

– Д-да...
– выдавил, вот ведь черт... Вот ведь заноза, гвоздь жареный... Надо впредь осторожнее...

– Что, выбираешь место для ихнего утопления? Опасно это... Омские, может, и дураки, но не настолько. Протянут бреднем и найдут, а? И что мы тогда доложим Ильичу? Ну и то-то... Ступай за мной, я полянку нашел из русской сказки. Посидим, поедим, мысли придут...

Полянка и впрямь была светлая, с нетронутой травой, волнами пробегал низовой ветерок и легкий, едва заметный шум, больше похожий на "ш-ш-ш..." из далекого-далекого детства - мама, когда засыпал, тихо-тихо произносила это "ш-ш-ш", и сон приходил и обволакивал и успокаивал до утра...

Юровский уселся на пенек, раскрыл корзину и начал выкладывать на полотенце вареные вкрутую яйца; нарезал хлеб - по-рабочему, "на живот", разложил, развернул бумажный кулек с солью.

– Ешь.

И аккуратно-споро начал очищать скорлупу. Ел он жадно и быстро, Ильюхин оглянуться не успел, как большая часть яиц исчезла во рту Якова Михайловича.

– Вы... не заболеете?
– спросил с искренним испугом.

– Не бывало...
– Вытер рот грязным носовым платком, огляделся.
– Так как... Не хочешь?

– Чего?
– удивился.

– Справить большую нужду. По-научному называется "де-фе-ка-ция".

– Не тянет.

– Ну, извини, а я люблю. На природе. Полезно это.

Юровский удалился под куст, послышалось натужное кряхтение и сразу же - возглас самого искреннего удовольствия:

– Хорошо пошло, вот что я тебе скажу! Ты, Ильюхин...
– поднялся, заправляя рубашку, - не понимаешь: когда вовремя опорожнишься - то и жизнь продлишь. Вот только бумажку мне пришлось применить из фельдшерского справочника...

– И что?
– Стало даже интересно. Вот ведь любит себя... Умереть - не встать...

– Жестковата... Надо мягкой пользоваться. И то - помять, помять... Запомни. Я - фельдшер. Я - понимаю...

Пока усаживались в пролетку и Юровский расправлял вожжи, в голове неслось со скоростью курьерского поезда: "Ел, подтирался и рубаху заправлял... Человек, и человек обыкновенный, заурядный, а вот, поди ж ты... Ведь могилу, могилу им выбирал, комуняка проклятый..."

Это Ильюхин впервые вот так отделил себя от "комуняк", от ЧК, от всех - с красным флагом.

– Но ведь я - я тоже... Выбирал... яму. Для нее, - проговорил вслух.

– Ты чего там бормочешь?
– удивился Юровский.
– Что значит - "для нее"?

– Вернусь в Петроград - надо платок женский, местный, прикупить. Соврал, не дрогнув.
– Есть у меня... зазноба. Не на жизнь, а на смерть!

А вот это - чистая, святая правда, товарищ... Только ты об ней не узнаешь ни-ког-да...

Юровский удовлетворенно кивнул:

– Ты прав. Наши люди должны быть семейными. А то голову не к кому приклонить. С ума спрыгнуть можно... Так что - женись. Благословляю...

"Вот какой поп "благословил""...
– подумал.

До города доехали быстро, Юровский гнал лошадь, не жалея.

– Дел еще...
– покривил губами.
– Невпродых. От забот полон рот, так-то вот, влюбленный антропос...

И заметив, что Ильюхин обиделся, объяснил:

– Антропос - это по-гречески - человек. Рассказ такой есть у Чехова. Читал? А жаль... Великий писатель.

Дни летели, как звезды с ночного неба: прокатился денек и погас без следа. Ильюхин давно уже привык к однообразию этих дней и даже, если случались события, - они постепенно переставали быть значимыми.

Единственное: если удавалось увидеть ее... Хотя бы издали... О, это всегда был праздник души и сердца. Но в воздухе уже висело нечто, неотвратимое и страшное, однажды утром Ильюхин поймал себя на скверной мысли: чему быть - того не миновать. Ах, как плохо это было, как унижало его человеческое достоинство, его веру, его несомненную веру в изначальную, непререкаемую справедливость...

В один из таких дней Юровский рассказал о финале эсеровского мятежа: сил у власти нет, людей значительных - с той и другой стороны пока простили, - это "пока" произнес, как смертный приговор, убийц Мирбаха пообещали наказать - да ведь тогда надобно и с товарищем Дзержинским разбираться. А как? Многие сочувствуют железному... Многие. И товарищ Ленин изволил проглотить и сделать вид, что ничего-с... А на самом деле Феликс с его левыми убеждениями и закидонами - кость в горле. Но - до поры до времени. Ленин никому и никогда не прощал политического инакомыслия. Всё остальное - сказки.

Ильюхин смотрел на вдруг разоткровенничавшегося коменданта, и самые мрачные, самые невероятные мысли ползли зудящей шелухой под черепом. Главная: всё заканчивается, и больше незачем валять петрушку. А в невысказанной сути странных слов - последнее предложение: подумай, матрос. Крепко подумай и выбери наконец путеводную звезду. А она - Ленин, кто ж другой... Феликс твой всего лишь отзвук великого человека, претензия в штанах и сапогах, а что он без Ленина?

– Сейчас поезжай в любой куда не то храм, церковь, собор и как там это еще называется, у вас, православных...