Чтение онлайн

Кудляков улыбнулся. И Ильюхин ответил улыбкой. Этот бывший дворянин и офицер Охранки был симпатичен ему и с каждым днем нравился все больше и больше.

Только вот кто пишет, кто?

– Знаешь, Ильюхин, - грустно сказал Кудляков, - я ведь родился в Санкт-Петербурге, на Васильевском острове, на восьмой линии. Там - ближе к Среднему проспекту - была мужская гимназия, ее я и закончил в девятьсот четвертом - как раз первая революция началась... Именно тогда я и понял, как не прав твой любимый поэт: "нам жаль их сытость разрушать..." Мою, моих родителей, государя и его семьи... Это ошибка гения, Ильюхин. Но ведь он ее повторил, повторил, понимаешь? "Презренье созревает гневом, А зрелость гнева есть мятеж..." А ведь Пушкин - тот был поумнее, нет - дальновиднее был: "одним только улучшением нравов и без всяких насильственных потрясений", понимаешь?

– Твой нрав улучшишь...
– пробормотал невнятно, но Кудляков услыхал.

– Не во мне дело. И не в тебе. И не в Войкове. Лет через сто или пятьдесят Россия - уже при сыне Алексея Николаевича - стала бы первой державой мира!

– Все сейчас хотят, - неуверенно произнес Ильюхин.
– Сегодня. Кто сможет объяснить народу, что сейчас ничего не будет? Разве это поймут?

Взгляд Кудлякова потяжелел.

– Ты прав. Легче натравливать одних на других.

– А то вы не натравливали!
– обрадовался Ильюхин.
– Взять тех же жидов, евреев то есть. Не прав?

– Одни дураки довели до ручки, другие - за нее схватились. Ты, Ильюхин, может, и доживешь до озарения. И все поймешь. Только поздно будет, ты уж мне поверь на слово.

– И ты доживешь. Может, тебя за прежнее простят?
– возразил так горячо и так искренне, что Кудляков грустно улыбнулся и обнял за плечи.

– Славный ты человек, Ильюхин. Порядочный - несмотря ни на что. Ты мне нравишься, поверь.

– И ты мне. Делать-то что будем?

Кудляков отвечал четко, почти чеканно. Прежде всего следовало окончательно убедить двойников семьи принять участие в рискованном деле. Деньгами - это скорее всего. Золотом, к примеру. Скажем - по пятьсот рублей червонцами с портретом царя. Есть такой запас... Далее: они должны знать и понимать, что речь идет всего-навсего о театральной постановке для руководства Урала и Москвы. Мол, все заснимут на кинопленку. И выстрелы будут холостые, просто так. И кровь - театральная, каждый из них сам надавит резиновый мешочек с трубочкой. Для чего это нужно? Объясним: мировой империализм уже обвиняет большевиков в смерти семьи. А им в ответ пленка! Никакого расстрела и не было! Вам об этом "расстреле" наплели, а вы и поверили. Но на самом деле рабоче-крестьянское правительство придумало этот спектакль только для того, чтобы разоблачить темные силы там, на Западе!

Кудляков вошел в раж, начал размахивать руками, лицо его покраснело и приняло отчаянно-революционный оттенок.

Ильюхин вздохнул:

– Ты в эту чушь сам-то веришь?

– Массы верят только в чушь!
– взвился к потолку.
– Уж не обижайся чем круче ложь, тем больше доверия! А уж западные благополучные люди - они все, как один, на сказках братьев Гримм выросли! Поверят. Как преподнести...

– Ладно. Я пока с "перепиской" продолжаю. Ты... Если что нового или непонятного - нос по ветру!

– Не сомневайся.

Зоя Георгиевна постучалась среди ночи. Открыл, на лице мгновенно отразились самые неприязненные чувства.

– Поди опять приставать станете...

– А ты возражаешь?
– похлопала его по щеке.
– Я не одна...

Из темноты вынырнул Войков. Был он в сатиновом грязном халате и стоптанных башмаках. На голове бандитская кепка набекрень.

– Не удивляйтесь, товарищ Ильюхин...
– вытер ноги, тщательно закрыл дверь.
– Садитесь. Есть разговор.

Ошеломленный Ильюхин едва не сел мимо стула. Надо же... И фамилию произнес правильно, и ведет себя нормально. Шут гороховый...

– Вот что...
– устало проронил Войков.
– Чаю не найдется ли?

Зоя начала раскочегаривать примус, Войков заговорил:

– Что я имею в виду? Кино с живыми Романовыми, как бы и расстрелянными, но - живыми - при всей парадоксальности такой дезинформации, и в самом деле убедит и друзей красной России, и ее недругов. Слух пошел, газеты пишут, а мы - нате вам! Подавитесь! Это была инсценировка в чистом виде! Совсем неплохо! Но ведь как без Юровского? Скажем, на Белобородова - наплевать. Шаю я беру на себя - он согласится, я уверен. Как всякий провинциальный еврей, он в глубине души обожает розыгрыши! Я знаю это, сам таков. Но - Юровский?
– Войков нервничал.

– Обманем, - уверенно сказал Ильюхин.
– А что, у вас есть какие-нибудь условия? Соучастия? В данном случае - вашего?

– Не "соучастия", молодой человек, а просто участия! Это две разницы, согласитесь. Ну...
– замялся, вздохнул.
– У императрицы Алексашки на шее одна штучка...
– потер ладонь о ладонь.
– Штучка... Я видю... Вижу, да? Я вижу ее во сне. Это... Вы не проболтаетесь?

И поскольку обращался он к Ильюхину, тот вытаращил глаза:

– Никак нет!! Ну?

– Вот, пожалуйста...
– Зоя поставила перед Войковым чашку с чаем, он прихлебнул и, обжегшись, заговорил, прерывисто дыша: - Когда Николашка с Сашкой женихался - там, еще в Германии, он преподнес ей... рубиновый перстень! А она ни разу его не надела! И вот я обнаруживаю этот перстень у ее... у нее, да? На шее! А? На золотой цепочке! Мне не перстень - в смысле золота и на цепочку эту всласть наплевать, но рубин, рубин... Его сумасшедший, темный, темно-красный цвет - он же символизирует нашу революцию, нашу победу! И кровь наших боевых товарищей! А? Я буду хранить этот перстень - в память о сих днях - до своей смерти. А потом передам в музей нашей партии! Ведь будет такой музей, ведь будет, товарищи! В итоге, резюмируя: если вы станете способствовать... Ну, скажем, вы, товарищ Ильюхин, в силу ваших удивительных взаимоотношений с подлой семейкой - не отпирайтесь, у меня информация наиточнейшая...

Ильюхин замер: но ведь дано указание, приказ такой дан - войти в доверие! А он рассматривает как измену, что ли? Кто-то чего-то уловил и донес, донес, мать его... Ну ясно - кто. Медведев подошел ближе всех к этому открытию. Только он! Вроде бы и дурак деревенский, а вот, нате вам...

– ...посему, - закончил Войков, - я полагаюсь на вас, милый мой. Перстень этот мы отдадим арбитру или, точнее, ростовщику, роль которого и сыграет товарищ Зоя. Которая, как известно, кому-то там... ну, и так далее...
– рассмеялся.
– Когда все будет комильфо: "семейка" - у вас, "артисты" - далеко, - вы мне оный перстенек и вручите. Можно совсем не торжественно...

Произнеся эти слова, Войков открыл дверь задом и вывалился в темноту.

– Фрукт...
– сказала Зоя.
– Но - иного выхода нет, и не то чтобы третьего не дано, не дано и второго. Ты как? Займемся?

– Иди ты...
– отмахнулся.
– Сейчас впору в бане попариться, смыть с себя. А у тебя на уме... Одна дрянь.

– Ну и глупец.
– Толкнула дверь, оглянулась.
– А есть в тебе, Ильюхин, нечто... Твое либидо соответствует моему, вот я и ярюсь.
– И исчезла.

– Да...
– сказал Ильюхин в зеркало.
– До основанья. И уж какой там мятеж... Дерьмо одно. Говно.

– Вот второе письмо, - Николай протянул двойной тетрадочный лист. "Офицер" прямо предлагает бежать...

– Что вы ответили?
– напрягся Ильюхин.

Царь посмотрел на дочерей, они стояли молча, Мария - лицом к окну.

"Что она там видит?
– удивленно подумал Ильюхин и вдруг понял: - Свое, прежнее... Бедная Машка..."

– Мы ответили...
– Николай сделал ударение на "мы", - мы ответили, что бежать не хотим и не можем. Нас силой привели в этот дом. И только сила может вывести нас отсюда. Мы можем быть похищены. Силой! И только силой!