Чтение онлайн

Наступило семнадцатое - это показали часы. Осторожно приблизился к краю забора, встал напротив веранды. Под ней было окно, и если перелезть через забор... Нет. Справа, в доме Попова, свет еще не погас, могут заметить. Как медленно, как томительно тянется время, и тишина, тишина... Но вот яркий свет со стороны проспекта, в переулок свернули, полыхая фарами, три автомобиля, один за другим. Черные лакированные кузова, темные стекла - кто за ними? "Отыскали ведь, черти...
– подумал с уважением. Похоже, именно в них и повезут..."

Внезапно открылась калитка в заборе, вышел Медведев, следом за ним человека три или четыре из охраны - лиц не рассмотрел и не надо - кто ж еще это может быть?

А вот, кажется, и они... Ну, слава Тебе, Господи...

Одиннадцать черных фигур с мешками на головах - до пояса - прошли и сели в автомобили. И фары сразу же погасли, автомобили заурчали моторами и, развернувшись, вновь уехали на проспект. И с души свалился камень. Войков и Юровский хотя и инородцы, но слово сдержали. И сразу же осадил себя: "Стыдно так думать, товарищ Ильюхин, о своих боевых товарищах..." Все стихло, и сразу же послышались выстрелы. Громче, тише, хлестче или глуше они беспорядочно звучали минуты три. Все окна в доме Попова засветились ярко, начали выбегать люди, из дома Ипатьева выскочил охранник Якимов - его узнал по характерно дергающейся фигуре, кто-то из подбежавших охранников выкрикнул:

– Царя убили? Ты смотри, чтобы кого другого не убили, а то тебе отвечать придется!

– Что я, без глаз, что ли?
– солидно парировал Якимов.
– Я их всех и с закрытыми глазами не ошибусь!

Как-то не по-русски у него получилось: "Я их всех... не ошибусь"? Ну да черт с ним, волновался, наверное...

И вдруг чья-то рука легла на плечо:

– Ты? Импотент?

Зоя... Подкралась, стервь...

– Вот, смотрю... чтобы кого другого не убили. Кого увезли?

– Романовых.

– А... расстреляли?

– Их же.
– Лицо спокойное, глаза не моргают.

– А яснее?

– Что сказала - то и есть, - ответила сухо.
– В память моей в тебя влюбленности - шпарь отсюда без оглядки...

– То есть?

– То и есть. Приказ на тебя. Пулю в затылок. Сразу, как появишься, понял?

Хотел задать вопрос - слова в горле застряли. Сука, сволочь, потаскуха... Однако куда деваться...

– Я не понял: чей приказ?

– Ты только не переживай. Не Юровского, не Голощекина, не местных, одним словом... В Алапаевске не задерживайся. Когда и тамошние... отойдут рви когти на запад. Или на восток. Спасайся, одним словом..

Ладно. Повернулся, чтобы идти к авто, и вдруг почувствовал, как свежеет в голове, валится наземь тягостный груз.

– Всё, значит, по плану...
– сказал задумчиво.
– Значит, их - в Москву, а потом - в Германию?

– В Германии - революция, мой друг. А в остальном - ты прав. Прощай... импотент... Ты был симпатичен мне, если не сказать больше... Приблизилась, обняла за шею и нежно-нежно поцеловала в губы.
– А твой друг Кудляков свою роль отыграл...

Надсадный рев мотора отвлек от страшных слов: в переулок свернул грузовик "фиат". Ярко светили фары; чтобы не заметили - прижался к забору. Зоя тоже примолкла, видно, и для нее зрелище было неприятным. Когда грузовик проехал мимо - увидел всадников, человек десять, может, и больше.

– Охрана...
– шепнул на ухо.
– Кого же эти везут?..

– Романовых, я же сказала... Ты что, не видел Юровского? Рядом с шофером?

– Неважно. Куда повезли?

Хмыкнула:

– Ты же выбирал место? С Яковом? Прощай, матрос. Мне очень и очень жаль...

"Знаю, чего тебе "жаль"", - хотел сказать, но решил, что лучше ее не выводить из себя.

В Алапаевск приехал днем, ровно в двенадцать. Автомобиль стал похож на огромную кучу грязи. У храма - по виду вполне столичного, стояла толпа, служба заканчивалась, прихожане медленно расходились. Последними вышли несколько очень хорошо, по-петербургски, одетых людей. Возглавляли шествие две монахини в черном, за ними шли цивильные, но Ильюхина обмануть было трудно: выправка и шаг выдавали людей военных, офицеров.

В Совете, куда отправился незамедлительно, указали на паренька среднего роста, в косоворотке, с милым - на самым деле милым, иначе не назовешь, - лицом.

– Старцев, - представился коротко.
– Мандат?

Предъявил, комиссар заулыбался.

– Они сейчас после службы пошли в Напольную...
– И, заметив недоумение в глазах собеседника, объяснил: - Это школа кирпичная, ее на поле построили, да так и назвали. Значит, берем телеги, рассаживаем их всех, предлог простой - перевозим на другое место - и вперед... Тут неподалеку шахта есть в лесу, заброшенная, ну, шлепнем и скинем. А?

– Вы тут мастера не хуже наших...

– Тогда поехали?

Когда рассаживались по телегам - не смотрел на обреченных. Зачем? Ведь станет жалко, а потом и совесть замучает... Пусть лучше умирают без лиц и без имен...

Старцев подошел, улыбнулся. Лицо у него и в самом деле было мальчишеское, доброе, глаза сияли наивным восторгом и любовью.

– Слышь, матрос, я чего? Мы тут у них отобрали деньги и ценности - под расписку, ты не подумай! Только им это все боле не пригодится, так? Вот мы по-честному все и разделили между собой. Правильно?
– И не дожидаясь ответа, протянул золотые карманные часы.
– У тебя, поди, отродясь таких не бывало?

Будто проснулся. "Пристрелить? И погибнуть с честью? А что? Э-э, да ведь слабость... Сейчас я себя уговорю, что мне погибать ни к чему, а им... Им, видит Бог - всё равно..."

Взял часы.

– Чьи?

– А вон того, - вытянул руку в сторону молодого человека в шинели. Князь Палей. Стихи пишет, мать-перемать...

– Возьму. На память.

Старцев вгляделся внимательно, чутко. Вздохнул:

– Ты прав. Такое - оно с тобою на всю жизнь останется. Факт. Я, знаешь ли, придумал: а чего их стрелять, патроны нашей молодой республики тратить? Патрон - он копейку рабочую стоит. Мы им завяжем глаза, построим в цепочку. Каждый положит руку на плечо впереди идущему. И таким манером они все - по одному - и рухнут в ствол Межной... Это шахта так называется. Сажен пятьдесят она. Глубиной. Кто долетит живой - всмятку. А остальные... У их по пути сердца полопаются, а?

Стало страшно, по-настоящему.

И стало ясно-ясно: той, другой жизни Господь не даст. Не за что. Значит, терять эту... Э-э, теперь уже все равно.

– Поехали, - сказал, едва ворочая языком.

По дороге Старцев тарабанил без умолку. Рассказал о родных и близких, о городе своем - с гордостью: какой, мол, вырос здесь за короткое время партийный костяк. Еще о чем-то...

Ильюхин смотрел на него и делал вид, что умирает от интереса и внимания. А про себя думал: "Страшно тебе, мозгляк. Вот ты и хорохоришься, забыться в словах хочешь, утонуть как бы..."

Через час подъехали к развилке, Старцев остановил конвой, приказал:

– Всем ожидать здесь.
– Повернулся к Ильюхину: - Ну... Во имя товарища Ленина, вперед.

Когда Елизавета Федоровна, ее крестовая сестра по Марфо-Мариинской обители Варвара Яковлева и все остальные построились в цепочку, Старцев снова подошел к Ильюхину.

– Вот что, матрос... Я тут посоветовался - с товарищами, они говорят, что, мол, баб, а их всего две, можно. Значит, столкнуть в ствол. А вот остальных - невместно. Говорят, мол, сколь они кровушки рабочей попили, а? И просто так их освободить, сделать им снисхождение легкой смертью - ну, никак! А?