Чтение онлайн

...К домику поднялся первым, Вера возилась на кухне и, увидев гостя, обрадовалась.

– Вы? Вот, нечаянная радость... А друг ваш где?

– В Екатеринбурге остался. Вот что...

И кратко объяснил - с кем, откуда и куда. Вера слушала с интересом и чему-то улыбалась - своему, бабьему, должно быть. Но эта ее невнятная улыбка Ильюхину не понравилась.

Позвал Зою, женщины обменялись проникновенно-изучающими взглядами, и понял Ильюхин, что отныне станет он ходить по острию бритвы "золлинген"...

Но вечер и ночь прошли на удивление спокойно, а поутру Зоя, выпив наскоро чаю, отправилась в город. Объяснила:

– Я - на поиски наших. Здесь кокнули Михаила, царева брата, и его слуг. Если кокнули - значит, кто-то и остался. Я найду. И эти наши товарищи переправят нас дальше.

Хотел возразить - а зачем переправляться? Лучше пересидеть, дождаться своих, но... Это наверняка бы не понравилось суровой Зое, и потому решил промолчать.

Чай допили вдвоем с хозяйкой; вымыв посуду, она подошла к зеркалу, мазнула по губам и подвела брови. Вернулась с нехорошей улыбкой.

– Ты с ней спишь?

– С чего ты взяла?

– Я видела, как она на тебя смотрит... Ладно. Пока - раздевайся. И я стану...

Откинула одеяло, сняла юбку, мгновенно распустила волосы. Была она ничего - в голом виде. Похуже Зои, - но ничего. Особенно хорош был зад: в меру большой, в меру плотный, а главное, чудовищно привлекательный. Ильюхин даже глаза зажмурил. И, словно уловив сокровенные его мысли, она широко расставила ноги, согнулась и оперлась о кровать.

– Давай...
– произнесла задушевно.

Несколько мгновений он вглядывался и вдруг ощутил такое непреодолимое желание, что потемнело в глазах. Уже готов был броситься на нее, аки тигр, но вдруг в ушах зазвучали знакомые слова: "Верю в солнце Завета... Вижу... очи... твои..."

– Ты чего там бормочешь?
– оглянулась, посмотрела из-за плеча.

– Ничего. Я не могу. Извини...

– Не можешь...
– Поднялась, уперла сжатые кулаки в бока.
– Не можешь. Почему, позволь огорчиться?

– Другая осталась...
– сказал негромко, она наткнулась на его прозрачный взгляд, словно на стену, и застонала.

– Гад... Если ты сейчас же не поимеешь меня круто и больно - я все расскажу твоей шлюхе: с кем ты был здесь неделю назад, о чем вы расспрашивали, чего искали...

– Рассказывай...
– зевнул и направился в сени.
– Я покурю.

"Это же, по сути, - ее, "шлюхи", задание... Она только порадуется моей сноровке..." - закурил, вдохнул полной грудью, закружилась голова, и вдруг ощутил за спиной нехорошее...

Она приближалась с топором в руках. Лицо исказилось до неузнаваемости, щелочки, за которыми скрылись глаза, извергали пламя.

"А вот это уже ни к чему..." - подскочил, ловко отнял топор, но тут же выронил, она рванулась, пытаясь ухватить за горло, тогда увернулся и толкнул ее наземь. Она упала, вскрикнула и затихла. В левом углу рта появилась тоненькая струйка крови и потекла на подбородок, шею. Цепенея, наклонился, поднял враз отяжелевшее тело и, уже догадываясь о том, что произошло самое страшное, - провел рукой по ее спине. Пальцы натолкнулись на обух топора...

Положил ее на траву лицом вниз, выдернул топор. Он вошел глубоко между лопаток. Оглянулся: на земле - на том месте куда она рухнула, была глубокая узкая ложбина. Надо же... Топор словно живое существо попал точно в эту ложбину и выставил свое смертоносное лезвие вверх. Она и упала на него.

Побежал в сарай, принес лопату и, благодаря Бога за то, что дом стоит особняком, до ближайших соседей сажен сто, а то и более, с трудом выкопал яму, погрузил в нее то, что еще полчаса назад было сестрой предвэчека Екатеринбурга, забросал землей и долго утаптывал, добиваясь, чтобы и малейшего бугорка не осталось. Потом нарезал дерну, уложил и снова утоптал тщательно, насколько смог.

Если не знать, что здесь произошло, - не найти никогда...

Зою прождал до утра, но она не пришла. Утром отправился на базар единственное место, на котором можно раздобыть хоть какие-нибудь сведения.

Народу здесь было немного - время не то, война, но все же, потолкавшись с полчаса, услыхал разговор двух торговок. Они живо и заинтересованно обсуждали вчерашний арест какой-то женщины. Та наводила справки о Мясникове, его здесь хорошо знали - скандалист, бандит и убийца, гнусный человек. Ходил в большевиках и лично убил великого князя Михаила и двоих, что были с ним. Кто-то в цивильном за эти расспросы и увел красавицу под белы руки.

Улыбнулся бабёшкам, те весело ответили и стали зазывать:

– У тебя, поди, и остановиться негде, солдатик? Давай к нам! Мы девки весе-елые...

Им было лет по сорок на вид, и потому подумал с грустью: "Тает спрос на меня. Молодым я уже и не нужен..."

Пробирался окольными тропами, столбовых дорог и даже более мелких, расхожих, избегал. Счет времени потерял уже на третий день и возобновить не стремился. Вопрошал себя: "А зачем я иду?" и отвечал: "Исполнить свой долг до конца". Но понимал всё отчетливее, что никакого "долга" у него нет и никогда не было, и жизнь, которая шла без затейливых перемен до февраля 17-го - была настоящая, а та, которая наступила потом, - та была уже соломенной, ненастоящей. Что же говорить о той, после октябрьских событий в Петрограде... То было всеобщее болезненное восхищение собственными пороками и мерзостями, когда всё дозволено одним и ничего - другим. Перевернулась монета, и то, что было "орлом", - стало решкой.

Понимал: не попади он волею судьбы, которую явили собою Свердлов и Дзержинский, в Екатеринбург, не окунись в явную и тайную жизнь советского отребья (а оно как было отребьем - так им и осталось, чего уж тут петрушку валять...) - никогда бы, наверное, не стал задавать себе и другим глупых и неудобных вопросов. Дослужился бы в Чека до чинов и орденов и тихо закончил бы свои дни в почете и умилении. Или, скорее, шлепнули бы боевые товарищи под шумок или просто так, и можете жаловаться...

Теперь же, когда под ногами хрустел валежник, напоминая об урочище Четырех братьев, казалось Ильюхину, что все понял и во все проник, но оставалось туманное, необъяснимое место: а зачем тогда идти на встречу с "боевыми товарищами"?

Ответа не было, но шел, и шел, и шел...

И зрела где-то глубоко-глубоко мыслишка странная: надо дойти. Во что бы то ни стало. Потому что ответственен за их безвинную гибель, за их крест страшный, и должен, видит Бог, должен принять и свой, искупительный.

Сомнений, как с ним поступят, - не было. Он - свидетель. А свидетели этой власти не нужны во веки веков...

На двенадцатые сутки он уже не шел, а полз, переваливаясь через кочки и канавы, и даже ягоды собирать перестал - сил не было совсем. В какое-то мгновение потемнело в глазах, подумал - всё... И даже не ощутил, как сильные руки подхватили его и густой голос произнес внятно: "Лазутчик, должно быть". А второй ответил весьма насмешливо: "И уморил этот лазутчик себя до смерти, чтобы ты, умник, ни о чем не догадался!" Выходя из сна, поднял глаза, увидел на их фуражках красные звезды и понял, что путь пройден. Через два часа умытый, накормленный и переодетый, он уже давал объяснения в Особом отделе воинской части Красной армии. Начотдела, тоненький и юный, неуловимо напоминал Федора Лукоянова. Слушал внимательно и даже доброжелательно, но когда Ильюхин замолчал - насмешливо улыбнулся.