Чтение онлайн

– Я уверен в этом, - твердо сказал Ильюхин.
– Ленин - он на все способен, вам не понять...

– Прекрасно!
– обрадовался Кирста.
– Вот мы и проверим. То, что их не успели вывезти в совроссию, - это факт. Это - мое убеждение. Вот, агентура доносит, что царицу и девиц видели в Перми. Поедем и разберемся.

Подбежал рабочий, протянул на ладони отрубленный "большой" палец. Кирста в руки не взял, но наклонился, начал разглядывать. Поднял глаза на Ильюхина:

– Вы их видели, всех. Может быть - обратили внимание на их руки? Кому мог принадлежать этот палец?

– Руки видел, ничего не запомнил, - угрюмо сообщил Ильюхин.
– Я пойду, пройдусь...

Хрустел под ногами папоротник, ломко трескались сухие сучья. Чего там... Мертвые все. И она. Она тоже. Солнце Завета. И нет боле ее очей. Нет.

И еще подумал: Зоя. Зачем она здесь? Женщина длинная, мозги мужские, и кто она на самом деле - бог весть. Вон, Кудляков открылся. А эта - ни-ни...

– Это оттого, - прошелестело за спиной, - что ты с ней не переспал...

Оглянулся: он. Собственной персоной. И не призрак вовсе - призраки те просвечивают, а этот плотный, весомый...

– Ты только не подходи...

Те же слова...

– А я хочу знать: ты кажешься или ты - есть?

И шагнул навстречу - резко и твердо.

Никого...

"Я точно спятил...
– подумал тревожно, но откуда-то из-за деревьев всё тот же шелест: "О человеке, которого увидел в театре как бы живым, - молчи. Его тебе показали специально. Но это не тот. Не купец..."

Бросился на голос со всех ног - только низовой ветерок по папоротникам прошелестел едва слышно...

– Кости эти мы проверим, - подошел Кирста.
– Если человеческие - это уже кое-что.

– Говно это, вот что...
– ответил непочтительно.
– А то вы не понимаете: они хоть кого убили и разделали, а кости - принесли. И как вы докажете, что кости эти - ихние?

Кирста молчал, и тогда торжествующе закончил:

– Вот поэтому никто и никогда не узнает, что с ними сделали. Примиритесь...

Кирста отрицательно покачал головой:

– Завтра же мы едем в Пермь. А пока - к преосвященному. Пусть благословит. А то тревожно мне что-то...

Епархиальный архиерей, епископ Григорий не принял. К гостям вышел благочинный - юркий, маленький, с рябым безволосым лицом и глубоко посаженными глазками, они словно прятались в глубинах черепа. Благословив Кирсту и Ильюхина мелким крестом, сел за стол и предложил садиться. Сбивчивую речь надворного советника слушал внимательно, с интересом, но ни единым словом или жестом своего отношения не выразил.

– У вас всё, уважаемые?

– Кажется...
– пожал Кирста плечами.
– Да. Всё.

– Тогда позвольте мне...
– Поправив полы рясы и утвердив "кабинетский" наградной наперсный крест в центре груди, начал вдумчиво, неторопливо словно рассуждал сам с собой: - Вы предлагаете благословить розыск останков бывшей царской семьи... Что ж...
– Пожевал губами.
– С одной стороны - дело богоугодное. Но с другой, другой...
– Встал, подошел к Кирсте, остановился и заглянул тому в глаза, склонившись, долгим проникновенным взором. Николай Второй сам, сам довел себя и подданных своих до крушения и гибели. Так чего же теперь стенать? Но дело даже и не в этом...
– Вернулся к столу, сел, закинул ногу на ногу, отчего стал виден модный ботинок со шнурками. Дело в том, что надолго ли вы, господа? То-то и оно... А церкви жить и сострадать и дальше, при смене власти, понимаете? Вот вернется товарищ Белобородов, а то и сам Троцкий пожалует, и что? Расстрелы, расстрелы... Нет. Церковь не может ввязываться в сомнительное предприятие. Не может.

– Но обретение тел страдальцев сих, - Кирста вдруг заговорил, будто с амвона, - поможет и победу - кто знает - обрести?

– Никто не знает...
– грустно возразил благочинный.
– И оттого зачем? Да и сможете ли вы доказать принадлежность этих тел? Это я выражаю мнение преосвященного. Только смуту в умы внесете и всё. Наука еще не имеет, так сказать, много гитик, понимаете? И оттого вся ваша затея бесполезна и даже вредна.

– Что... Что же делать?
– растерянно спросил Кирста.

– Ждать, ждать, ждать... Вот установится когда-нибудь в России твердая и благая власть. Наука получит множество гитик. И тогда тела словно бы и сами, сами придут к своему народу и скажут: вот мы. Во благо.

– А... что такое... "гитик"?
– осторожно спросил Ильюхин.

– Гитик? Вы думаете - я знаю? Нет! Это словечко такое. Обозначает научный прогресс. До свидания, нет - прощайте, господа...

Кирста вложил ладонь в ладонь и подошел под благословение.

Благочинный перекрестил, но свою руку в ладони Кирсты не вложил, словно символизируя некий мистический разрыв.

Ильюхин не подошел. Подумал: "Большевики страстно и убежденно паяют мозги миллионам. А этим и такой пустяк - лень. Или страшно".

– Отче...
– сказал равнодушно, - мне мой священник в церковной, а также и приходской школе дал как-то из-под полы стишок прочитать. Я не все запомнил, но вот что: есть, есть Божий суд, наперсники разврата. И мысли и дела он знает наперед! Он ждет! Он недоступен звону злата!

– Браво, - захлопал в ладоши благочинный.
– Это срамник Лермонтов написал. По поводу другого срамника - Пушкина. Обоих на стенах церквей изображают среди чертей, в геенне огненной. Но если потомок сатаны обращается к Богу - якобы, конечно, - то к кому он обращается на самом деле? То-то и оно...

Вышли из резиденции раздавленными и уставшими. Кирста развел руками, вздохнул.

– Н-да-с, Ильюхин... Н-да-с. Но наше дело - делать свое дело, не так ли? Вперед! Поезд через полчаса.

И вот - плоский город Пермь. Поезд катил по высокой насыпи, и хорошо было видно сквозь вымытое дождем окно, как врос этот город в землю. Только трубы вознеслись высоко-высоко...

Кирста сверился со своими записями и приказал извозчику ехать к Мотовилихинскому заводу:

– Там, на спуске, справа, домишко деревянный, стоит одиноко, не ошибешься...

Минут через двадцать добрались. Кирста велел извозчику обождать и вприпрыжку поднялся по разбитой и полусгнившей деревянной лестнице, Ильюхин с трудом за ним поспевал. Крыльцо было аккуратное, но старое, почерневшее, очевидно стало, что мужской руки в этом доме нет. Постучали, открыла бойкая женщина лет тридцати на вид - черноглазая, темноволосая, вгляделась.

– Вы к кому?

– Вы сестра предчека Федора Лукоянова?

– Я...
– Смутилась, растерялась.
– Арестовать... хотите?