Чтение онлайн

– Какие... ноги?
– Федорчук смотрит на Зою, та на него, оба продолжают слушать Серафиму, словно завороженные.

– Ноги - это ваша деятельность. Меня же интересовала почва. Ноги - они всегда произрастают на почве. Итак: путь, способ - один. Опрос. Так поступает каждый психолог. И я опросила...

– На каком... каком основании!
– вопит Федорчук.
– Права не имеете!

– Да, - сухо кивает Зоя.
– Это уголовно наказуемо, знайте!

– Поговорить с людьми?
– Серафима пожимает плечами.
– Нет, вы ошибаетесь. Это обыкновенно. Теперь о том, что я узнала...

– Пойдем, Геннадий, - вскакивает Зоя.
– Это все чушь!

– Вам лучше выслушать. Это в ваших же интересах... Вы, Зоя Кузовлева. Вы бессменный секретарь ячейки...

– Комитета комсомола!

– Пусть так... Но честно ли? Мы выяснили: у вас под Новгородом был дядя, брат матери, кулак, отправленный советвластью на Соловки. Двоюродные ваши дяди осуждены за противоколхозный террор. А вы - секретарь?

Зоя падает на стул, хрипит, Таня подносит ей чашку с чаем. От удара чашка с грохотом разбивается об пол.

– Напрасно. Я не так богата. Федорчук! Расскажите нам сами. Обо всем. Я обещаю не уведомлять... органы.

Бледнеет, хватает ртом воздух, лепечет что-то. Улавливаю: "Провокация... Этого вы знать не можете..."

– Но - знаю. Итак?

– Вы не докажете...

– Что не "докажу"? Ваш отец заявлен без вести пропавшим. Но все вокруг знают, что на самом деле Кузьма Федорчук никуда не пропадал и раз, два раза в месяц приходит домой. Соседи не заявляют в милицию, потому что жалеют вас. Ваша мать больна, отец - бродяга-алкоголик. Хорошая биография для... чекиста.

Они молча поднимаются и так же молча уходят. Резко хлопает дверь.

– И на этом - все...
– грустно произносит Серафима Петровна.
– Неужели русский человек от века и до века будет только кнут понимать...

Меня переполняют тревожные мысли.

– Вы их плохо знаете. Берегитесь...

– Таня знает, где лежит конверт с подробнейшим описанием моего медицинского расследования. Если что со мной... Ты ведь на это намекал? Они не посмеют навредить. С такими биографиями они советвласти не нужны...

Я поднимаю глаза и смотрю на Серафиму Петровну в упор:

– Вы второй раз так говорите... Почему? Ведь это сокращение придумали наши... враги?

– Ты наблюдателен...
– усмехается.
– Только извини, "наши враги" - мне совсем не враги. Ступайте, дети. Я очень-очень устала...

Мы уходим, Таня долго молчит.

– Ты не думай... Серафима не белогвардейка. Просто она не любит то, что сейчас происходит. И ты не любишь. Я ведь вижу...

Мы выходим на Невский, у поворота к моему дому прощаемся. Я понимаю, что должен ее проводить, но нарастает внутренний протест. Таня и Серафима Петровна - враги. Это правда. А я запутался в четырех соснах. Нет. В сетях.

– Я все понимаю...
– Таня печальна.
– Только ты не торопись, подумай. Не спеши, ладно?

И уходит, махнув мне рукой. И я ловлю себя на невозможной мысли: она похожа на Лену. Я ведь уже думал об этом. Думал. Она похожа. И с каждым днем, с каждой встречей становится все больше и больше похожа. Но так не бывает. Так не может быть. Я просто вбил себе в голову очередную ерунду. Я откажусь от нее. Я справлюсь. И вообще: по-моему, я в очередной раз вляпался в историю.

Мама и отчим дома, играют в морской бой. Им весело. Наверное, потому, что жизнь - штука простая. И смотреть на нее надо просто. И тогда все будет хорошо.

– Ну?
– спрашивает Трифонович с улыбкой.
– Как твоя юная приятельница?

– Кланяться велела. Вы не возражаете, если я на ней женюсь?

– Ты спятил! Я отведу тебя к врачу! Завтра же!
– кричит мама.

– Чтобы он удостоверил - могу ли я жениться?

Она выскакивает из комнаты и хлопает дверью.

Мне не стыдно. Мне - горько.

Это как болезнь. Чем ближе вечер - тем сильнее зов. Рукопись Званцева. Чем у них кончится... Я конечно могу заглянуть в конец, но никогда не сделаю этого. Слабость. Не в моем характере...

"Курякин появился на пороге пивной в полном удовольствии: ковырял спичкой в зубе, порыгивал, глаза лучились. "Поди - всласть попил... уронил Евлампий.
– Взгляните - на рукава..." И в самом деле, одежда кремлевского служителя краснела остатками рачьих тел. Судя по всему - на этот раз Курякин набрался всласть. Но шел ровно, твердо, сказывалась, наверное, огромная практика. Проводили до дома, - стоял в историческом месте, наискосок от бывшего губернаторского. Когда, приволакивая ногу, поднялся к дверям своей квартиры - догнали, мгновенно открыли и впихнули в коридор. Унылая прихожая... Прижали к стене, Званцев сунул ствол под ухо.

– Нишкни. Если хочешь жить.

Заверещал полушепотом:

– Господа, если вы грабители - взгляните. Я крыса из соседней церкви...

Объяснили цель визита, он сник.

– Если я вам открою - мне не жить.

– Есть варианты?
– усмешливо осведомился Евлампий.
– Тогда телись.

Минут сорок крыса рисовала трясущейся рукой схемы, планы, объясняла, где и как проходить, какими словами отвечать на вопросы охраны или непосредственного начальника, кладовщика, на каком щите висит ключ от подвала, где стоит сейф, как выглядят банки.

– Они запаяны, внутри светлая жидкость, в ней - по голове, в каждой. Одна мужская, одна женская, одна мальчуковая...

– Какая?
– не выдержал Званцев.

– Ну... как бы от мальчика, глупый вы, что ли? Я поначалу боялся, потом - привык. Конечно, попервости я их разглядывал часами, сколько мог, потом наелся... Но бояться - перестал. Говна-пирога.

– Ваше ощущение: они настоящие? Принадлежат... принадлежали людям?

Курякин рассмеялся:

– Помилосердствуйте, в самом деле! Да что я - доктор, что ли? Ну, головы и головы, откуда я знаю? Шепотком рассказывали между собой, что отрезаны Юровским, после казни, для представления Свердлову и Ленину. Да почему-то не понадобилось, вот они так и остались, как бы не у дел.

– И все же? Глаза открыты?
– наседал Званцев.

– Нет. Закрыты.

– Волосы?

– Растут. То есть... Как бы есть.

– Вы портреты царя, императрицы, наследника - видели?
– вступил Евлампий.
– Неужели трудно определить: похожи, не похожи!

Замялся, пожал плечами:

– Да кто его знает... Сколько времени прошло... Правда, возили нас на экскурсию в Ленинград, там в Кунсткамеру водили, видел я коллекцию попа... Как его? Ну, не имеет, так сказать... Так вот: там - свеженькие, вчерашние. А у нас... У-у... Столетнего закала. А то еще: в милиции ленинградской тоже есть музей, они там держат голову в банке...