Чтение онлайн

Это было то, что искал: "...все время возвращается к мысли о своем "царском" происхождении. Настаивает. Приводит доводы. Малоубедительные, типа: "У нас во дворце". Или: "Моя мать, Императрица..." Прописная буква в слове "императрица" была старательно зачеркнута, сверху стояла строчная. "Кто-то не сдержал верноподданнических чувств..." - подумал удивленно.

– У вас тут есть... монархисты?
– спросил с усмешечкой.

Она изменилась в лице, мгновенно поблекла.

– Бог с вами... То есть - нет! Никогда!

– Опровергать серьезные обвинения следует без эмоций...
– произнес равнодушно, этот безразличный голос испугал еще больше.

– Вы... Арестуете меня? Это я зачеркнула. Не знаю... Так вышло.

– Пусть приведут...
– заглянул в папку, - Иванову. Ваше мнение?

– Шизофрения. Она не представляет опасности.

– Это решаем мы.

– Простите. Я сказала, не подумав.

Больную привели две санитарки, осторожно усадили на стул и удалились.

– Я из Москвы, - представился Званцев.
– Из наркомата. Вы можете идти, - повернулся к главврачу, та наклонила голову почти по-военному и вышла, аккуратно притворив за собою дверь.

Больная выпрямилась, в глазах - светло-серых, острых, мелькнул гнев:

– Я не понимаю ваших глупых словечек. Извольте говорить внятно!

"Однако...
– подумал Званцев, вглядываясь в ее худое, дергающееся лицо. Кожа у нее была серая, жеваная, обвисшая, хотя воображение подсказывало, что когда-то эта женщина была красива.
– Рост высокий, вряд ли великая княжна. Кость узкая, комплекция субтильная. Анастасия Николаевна была скорее в деда, Александра III, нежели отца... Ну, да чем черт не шутит. В этом доме и меня в карлика превратят за раз-два..."

– Наркомат - это... Народный комиссариат. Я думаю, вам уже говорили об этом. Разъясняли. Не в ваших интересах обнаруживать столь непререкаемую враждебность... Н-да-с... Итак - здравоохранение. Я из отдела, который занимается психиатрическими учреждениями. Вы много писали.

– Много. Вы хотите сказать, что мои письма дошли до адресатов?

"Ошибка...
– Званцев даже смешался немного.
– Ну, конечно же! Письма этих несчастных, скорее всего, подшиваются в их историю болезни. Ладно".

– Я не это хотел сказать. Нас уведомили. О том, что вы много пишете и в разные инстанции, учреждения. Мне поручено разобраться по возможности. Итак, вы - Иванова, Надежда Владимировна, 1901 года рождения.

– Я - Романова! Анастасия Николаевна!
– перебила яростно.

– Об этом - позже...
– Званцев заглянул в "Дело". Какая женщина... Какой напор, как уверена в себе...
– Меня интересует точная дата вашего рождения. Здесь ее нет.

Тень пробежала по ее лицу.

– Раз нет - незачем и спрашивать!

– Или... вы не знаете?

– Да что же вы мучаете меня?! И какое это имеет значение?!

– Имеет, представьте себе. Итак?

– Я... Я забыла!

"Лжет... Вполне очевидно лжет. Почувствовала подвох, ловушку. Если назовет чужую дату - попалась. Свою - попалась. Анастасии же Николаевны... Да. Не знает. Еще один вопрос..."

– 5 июня. Эта дата пробуждает в вас... хоть что-нибудь?

– Нет. Я не хочу разговаривать.

– Вам придется. А 22 декабря?

– Нет!

– Когда ваше тезоименитство?

Она не отвечала, смотрела в окно. Несчастная... Она всю жизнь видит стены и в гроб сойдет среди этих белых монастырских стен... 5 июня день рождения Анастасии Николаевны. 22 декабря - ее именины.

– Слова "швибз", "швыбз", "швыбздик" - говорят о чем-нибудь?

Поджала губы, процедила презрительно:

– Совдеп... Какие еще слова, кроме матерных, вы знаете...

И на этом - все. Она - если она Анастасия - не может не знать, как именно называли ее в семье. Милая кличка. Пограничная, правда, но все равно - милая. Сказать? Промолчать? Что ж... В конце концов у каждого есть долг.

– Мой долг сказать вам, сударыня...
– Ее брови взлетели к потолку и даже выше. Такого обращения она не слыхала лет двадцать - по меньшей мере.
– Вы - не Романова. И поверьте: в ваших интересах не настаивать на этом имени. Романовы отошли... в прошлое. Вам надобно забыть.

Она смотрела во все глаза.

– Кто... вы? Вы должны... Я настаиваю: кто вы? Я закричу!

– На вас наденут смирительную рубашку, посадят в карцер. Зачем? Мне очень жаль...
– Позвонил в колокольчик, вошла главврач, взглянула вопросительно.

– Уведите, - распорядился сухо. Она не должна почувствовать интереса. Когда больную взяли под руки и вывели, спросил: - Ваше личное о ней впечатление?

– Я могу говорить все?

– Говорите.

Заведующая долго рассказывала о своих наблюдениях. Получалось так, что и она сама и все санитарки, общавшиеся с больной, были уверены: это Романова, Анастасия Николаевна, чудом спасшаяся из-под расстрела в июле 1917 года...

– 1918-го...
– поправил.
– А что вы знаете о Романовых? Их жизни, их обиходе, о том, как они умерли?

– Ничего...
– пожала плечами.
– Откуда?

Странно... Врач и доверяет бредовым озарениям больной женщины. И вдруг понял: все дело в том, что в серых буднях психиатрической больницы, в ее бессмысленности, унылом бытие на равных с теми, кого опекаешь, померещится и не такое...

И еще понял: гонится воистину за вчерашним днем. Россия - большая психиатрическая лечебница. Ее пациентов никогда боле не удастся убедить в том, что Романовы предпочтительнее наследников Ленина. Унылые люди не поймут разницы. Им все равно...

И посему - затея Миллера (наверное, уже покойного) пуста и бессодержательна. Если бы она возникла лет эдак через сто, когда все в России убедились бы, во что вляпались и что променяли на царство НКВД, вот тогда... Тогда, может быть, и пало бы семя на благодатную почву. Сейчас же им всем кажется, что их убогие магазины и плохая еда - вершина возможного счастья. Ну - и Бог с ними.

– На ее теле - следы ран. Может быть - пулевых. Это ведь что-то доказывает, не правда ли?
– сказала главврач.