Чтение онлайн

Самым известным примером «инженерного промаха» биологической эволюции стало, пожалуй, устройство возвратного гортанного нерва (ВГН) у длинношеих наземных позвоночных – жирафов, некоторых динозавров (диплодок, суперзавр) {372} . Многие эволюционисты и популяризаторы эволюционной биологии {373} видят в нем красноречивое свидетельство против концепции разумного Замысла. Задача ВГН проста – передавать нервный импульс от головного мозга к гортани. Для людей нерв особенно важен, поскольку участвует в управлении работой голосовых связок, а чем был бы Homo sapiens без членораздельной речи? Мозг и гортань у позвоночных находятся по соседству, и самое разумное решение – связать их кратчайшим маршрутом, что у крупных видов составило бы какие-то десятки сантиметров. Анатомия реальных животных вопиюще неразумна. Вместо того чтобы бежать напрямик, ВГН спускается из черепа в грудную клетку и только потом возвращается (отсюда его название – возвратный) к гортани. Даже у человека путь неблизкий, а как быть жирафу с его длинной шеей, достигающей почти двух с половиной метров длины? Нервному импульсу в этом случае приходится преодолевать путь длиной четыре-пять метров. Зачем такая нелепая схема? Кому это понадобилось? Ответ прост: никому. Несовершенство в данном случае объясняется не «глупостью» естественного отбора, а эволюционной историей наземных позвоночных. У наших предков-рыб все устроено как надо, ВГН у них короткий. Причина элементарна – у рыб нет шеи! План строения четвероногих унаследовал расположение ВГН от рыб, но отбор, неспособный «перемотать пленку» и изменить исходную конструкцию, вынужден жертвовать оптимальностью, сохраняя столь сомнительное решение. Рекордсменами в этом смысле были и остаются длинношеие динозавры, перед достижениями которых жирафьи подвиги бледнеют. Длина ВГН у суперзавра, по оценкам палеонтологов, могла достигать 28 м! С анатомической точки зрения здесь нет ничего невероятного; самые длинные нейроны, известные у современных животных (китов), достигают 30 м. Но каково же было суперзавру существовать с такой иннервацией гортани и как это влияло на его способность пережевывать пищу, можно только гадать {374} (рис. 8.5).

Рис. 8.5. Расположение и сравнительная длина возвратного гортанного нерва у человека, жирафа и суперзавра {375}

Конструктивные недочеты обнаружены и в таком органе, который сторонниками естественного богословия рассматривается как одно из самых совершенных и «разумеется, созданных Творцом» явлений природы. Я говорю о глазе. Великий немецкий физик и физиолог Герман Гельмгольц считал, что человеческий глаз «имеет все возможные дефекты, которые могут быть найдены в оптическом инструменте, и даже несколько специфичных только для него». Оптик, вздумавший выпустить на рынок столь несовершенное устройство, неминуемо разорился бы. Это также связано с грузом нашей эволюционной истории, наследством отдаленных рыбообразных предков {376} . Почему же мы, как и другие наземные позвоночные, обладающие сходным органом зрения, видим – и видим неплохо? Потому, продолжает Гельмгольц, что отдельные недостатки глаза взаимно скомпенсированы и «неточность получаемого изображения при обычных условиях освещения очень незначительно превышает ограничения чувствительности, устанавливаемые размерами колбочек сетчатки» {377} .

Короче говоря, с наивной антропоцентрической точки зрения естественный отбор не выдерживает никакой критики. Он и бездумен, и бездушен, и в некоторых случаях даже откровенно «глуп». Работает он чрезвычайно медленно и расточительно, «с КПД паровоза». Впрочем, куда торопиться тому, кто не имеет никакой определенной цели? Отбор еще и жесток и, словно доктор Моро из романа Уэллса, уничтожает в своих экспериментах миллионы «плохо приспособленных» жертв. Его работа совсем не походит на спокойные и уверенные действия конструктора-человека, всегда знающего, чего он хочет, и почти всегда знающего, как этого добиться. Вот почему очень многим людям кажется невероятным, что сложные организмы, такие прекрасные, такие целесообразные, могли быть «созданы» столь «безмозглым» способом, сравнимым с тем, что известно в народе как метод «научного тыка». Сторонники Божественной аксиомы убеждены, что сложное не может развиться из простого, что любую сложность в природе создал еще более сложный Конструктор, для которого не существует неразрешимых задач. Во «вселенной Дарвина» нужды в таком Конструкторе нет, все возникает «само собой», подобно причудливым морозным узорам на стекле (или же мы должны предположить, что их рисует лично Дед Мороз?). Элементарный, по сути, алгоритм, действующий совершенно стихийно, но создающий иллюзию разумного творчества, – вот что такое дарвиновский естественный отбор. Это контринтуитивно, это противоречит нашему крепко усвоенному убеждению, что у каждой мало-мальски сложной штуковины должен быть разумно мыслящий создатель. Однако сейчас даже существует наука синергетика, изучающая возникновение порядка из хаоса и простого из сложного (все вместе это называется самоорганизацией). Одна из ее главных задач – развенчивать мнимые парадоксы о том, что любой сложности в природе обязательно должно предшествовать еще более сложное начало {378} .

Я вовсе не хочу сказать, что теория естественного отбора лишена трудностей и недостатков и всегда безупречно справляется с предложенными ей задачами. Таких идеальных научных теорий, видимо, вообще не бывает. Критики порой задают вопросы, ответить на которые можно лишь предположительно. Возьмем наш мозг, сформировавшийся около 200 000 лет тому назад, задолго до зарождения первых цивилизаций. Это великолепный инструмент познания, но к чему было его великолепие тогда? Мозг первых людей современного типа можно сравнить с суперкомпьютером, разработанным для моделирования климата Земли, который используют исключительно для игры в тетрис. Зачем отбор создал такой могучий инструмент, который, говоря образно, одинаково пригоден для изготовления обсидианового ножа и проектирования марсохода? Гипотетический ответ состоит в том, что мозг «задумывался» как орудие комбинирования, специально предназначенное для создания на базе простых элементов сколь угодно сложных конструкций, предел совершенству которых никак не задан. Важно научиться хорошо «думать», а дальше все зависит от конкретных обстоятельств и конкретных задач. Не так ли одни и те же средства языка порождают и непристойную частушку, и «Я помню чудное мгновенье…»?

Полемика вокруг естественного отбора продолжается, а это значит, что выдвинутая 160 лет тому назад научная идея жива и развивается. Сообщество ученых вовсе не собирается от нее отказываться, сдавать в архив, как бы этого ни желали оппоненты, которые есть не только среди креационистов {379} . Дарвин мог бы быть доволен. Продолжим следить за свежими новостями из области эволюционной биологии. Уверен, что на своем веку мы узнаем еще немало интересного.

Чем дольше я занимаюсь посмертной биографией Чарльза Дарвина, тем больше убеждаюсь, что никому из великих ученых прошлого так не «везло» на искажения, непонимания и недобросовестные интерпретации своих взглядов, как моему герою. Оставим в стороне убежденных антиэволюционистов и тенденциозных истолкователей (Клеманс Руайе, Дмитрий Писарев, Трофим Лысенко). О них уже сказано достаточно. Но и у авторов, симпатизирующих дарвинизму или хотя бы пытающихся беспристрастно в нем разобраться, то и дело встречаются такие перлы, что остается лишь руками развести. Особенно много недоразумений возникало и продолжает возникать вокруг борьбы за существование: часто ее понимают чересчур буквально, как жестокий «закон джунглей», которого никому не избежать. Вот Маркус Фогт, автор книги о социал-дарвинизме (я не раз цитировал ее в предыдущих главах), изумляется, как «такие слабые животные, как ящерицы, могут принадлежать к числу самых древних и эволюционно наиболее успешных животных, если в природе царит культ физической силы?» {380} С точки зрения биолога, ответ очевиден. Во-первых, никакого «культа физической силы» в природе нет, конкуренция между видами может происходить и вполне мирным путем (об этом я тоже рассказывал в одной из предыдущих глав) {381} . Во-вторых, ящерицы – группа, возникшая в триасовом периоде, то есть около 200 млн лет назад {382} , – дожили до наших дней потому, что нашли удачную «адаптивную зону», вполне соответствующую их физическим возможностям. Они покажутся «слабыми», если сравнивать их с бегемотами или аллигаторами, но в своей весовой категории ящерицы – успешные и экологически пластичные хищники, вполне конкурентоспособные. Кстати, осмелится ли кто-нибудь назвать «слабаком» трехметрового варана с острова Комодо, тоже представителя ящеричьего племени?

Маркусу Фогту такая наивность извинительна. Он все же не биолог, а богослов. Впрочем, среди расхожих мифов о дарвинизме есть и такие, что разделяются даже некоторыми биологами (а среди небиологов и вовсе стали общим местом). Они тиражируются в массовой культуре, кочуют с сайта на сайт, «мутируя» при этом, как в испорченном телефоне. Я уверен, что многие из вас знакомы с так называемым «аргументом "Боинга-747"», пущенным в народ знаменитым астрофизиком (и весьма эксцентричным мыслителем) сэром Фредом Хойлом (1915–2001) {383} . По его убеждению, поверить в действенность естественного отбора так же сложно, как в то, что ураган, пронесшийся над свалкой авиационного завода, случайным образом соберет из отдельных деталей новенький самолет. На первый взгляд, аналогия убийственная, тем более что она подкреплена авторитетом действительно выдающегося ученого. Но в ее основе лежит все то же банальное непонимание… {384}

В более академическом тоне эту мысль выразил около 70 лет назад известный французский зоолог (и не менее известный антидарвинист) Альбер Вандель:

А вот мнение астрофизика Чандры Викрамасингха, коллеги и соавтора Фреда Хойла:

Все об одном и том же, давние вариации на избитую тему. Подобных суждений, высказанных уважаемыми учеными, в профессионализме которых никто не сомневается, я мог бы привести десятки. Естественный отбор – ядро дарвиновской теории – изображается ими как процесс, основанный исключительно на случайных событиях, произвольных и непредсказуемых. А может ли путем суммирования таких единичных случаев появиться что-нибудь по-настоящему сложное (глаз, мозг, сознание – нужное подчеркнуть)? Конечно, нет! Поэтому «эволюция по Дарвину» невозможна и немыслима, а значит, надо искать альтернативные объяснения. Ну, конечно же, дело не обошлось без разумного Творца (мирового духа, инопланетян – нужное подчеркнуть) {387} .

Что мы называем случаем? В отличие от чуда, предполагающего или откровенное нарушение законов природы, или событие чрезвычайно маловероятное (как выражаются газетчики, «человек выпал с двенадцатого этажа и чудом остался жив»), случай никаким законам не противоречит. Однако предсказать его не получится, потому что он не вытекает напрямую из ранее сложившихся обстоятельств. Может произойти, а может не произойти. Максимум, что способны сделать представители точных наук, таких как физика и математика, это рассчитать вероятность случайного события, но не предвидеть его наступление в каждый конкретный момент. И вот, поскольку фактор случайности так «плох», с давних времен биологи делают попытки исключить его из научной картины мира, а если это не получается, то хотя бы свести его роль к минимуму, загнать этого неприятного «демона» под кровать и как можно реже вспоминать о его существовании.