Чтение онлайн

Еще одной «ошибкой» Дарвина, с точки зрения Лысенко, было то, что он следовал принципу «природа не делает скачков», считая, что эволюция идет медленно и один вид переходит в другой плавно, практически незаметно. Лысенко и тут решительно не соглашался. В своих статьях и публичных выступлениях он доказывал, что в природе постоянно случается «скачкообразное» превращение одного вида в другой. По словам Лысенко, это чаще всего наблюдается среди культурных растений, с которыми работают он и его сотрудники. Редактируемый им журнал «Агробиология» десятками печатал сообщения о чудесных перерождениях: граба – в лещину, сосны – в ель, пшеницы – в рожь или ячмень и т. д. Апофеозом «мичуринских» фантазий стала история о том, как птенцы кукушки вылупляются из яиц пеночек, дроздов и других певчих птиц. Это было чересчур даже для Лысенко, и в его печатных трудах подобных сообщений нет, но многие мемуаристы засвидетельствовали, что он приводил подобные «факты» в своих лекциях {324} . Стороннему наблюдателю это могло показаться образцом биологического идиотизма, достойным пера Гоголя, один из персонажей которого рассказывал:

Любой нормальный ученый, работающий в нормальной научной обстановке, тут же спросил бы у Лысенко: а как именно происходят эти чудесные превращения, какие клеточные, физиологические или биохимические механизмы лежат в их основе? Но не пытайтесь искать ответ в трудах «народного академика». В них можно найти лишь смутные и голословные рассуждения о том, как «в теле пшеничного растительного организма, при воздействии соответствующих условий жизни, зарождаются крупинки ржаного тела…» Далее идет уже полная невнятица, причем академик не давал себе труда объяснить читателям, что это за «крупинки» такие и какие условия он считает «соответствующими». Подобные утверждения должны бы сразу попадать в разряд научного фричества, но в период лысенковщины они всерьез выдавались за последнее слово науки и высшее достижение эволюционной биологии! Лысенко требовал, чтобы его феерические «прозрения» преподавались детям в средней школе и студентам в университетах, широко внедрялись в сельскохозяйственную практику.

Трагично, что вся эта вакханалия прикрывалась именем Дарвина и что советские биологи, опасаясь репрессий государственной машины, часто не решались открыто назвать черное – черным, а наукообразный бред – наукообразным бредом. Теории Лысенко были чудовищны и смехотворны по стандартам науки того времени (а по нынешним и подавно). Но все догадывались, что за спиной академика стоит Сталин – «величайший корифей всех наук», и заслуженные в прошлом ученые, профессора, прекрасно понимавшие, какую антинаучную дичь порют «мичуринцы», притворялись, лицемерили, обманывали своих учеников, на словах поддерживая «творческий дарвинизм». Я не решаюсь осудить тех из них, кто пошел на это ради сохранения любимой работы, своей лаборатории, кафедры. Не сломаться и не изменить своим убеждениям смогли лишь единицы. Были, конечно, и такие, которые искренне поддержали «мичуринскую биологию», полагая, что в этом состоит их коммунистический долг. Партия не может ошибаться, даже если приказывает считать черное белым и наоборот (сказка про голого короля хорошо описывает этот психологический эффект) {326} .

В 1948–1952 гг. Трофим Лысенко был абсолютным монархом в советской биологии. Он распределял все ответственные посты в научной администрации, разделывался с несогласными и продвигал на их места своих сторонников, делавших новые и новые «сенсационные открытия». (Вспомните: «Мне нужны только такие люди, которые получали бы то, что мне надо».) Никто не смел выступить с публичной критикой «творческого дарвинизма», например, в каком-нибудь научном журнале.

Казалось, что биология как наука в Советском Союзе погибла, заменена антинаучной выдумкой. Но в самом конце 1952 г. произошло нечто весьма неожиданное. Малотиражный и узкоспециальный «Ботанический журнал» опубликовал статью генетика Н. В. Турбина, содержавшую резкую критику «нового учения о виде». Автор прошелся по этому «учению», сделав уничтожающий вывод о том, что оно «совершенно бездоказательно и не соответствует действительному положению вещей» {327} . Он обвинял Лысенко в пренебрежительном отношении к теории Дарвина в целом и к концепции естественного отбора в частности.

В появлении этой статьи все вызывало удивление, начиная с личности автора. Турбин успел зарекомендовать себя как истовый «мичуринец», автор учебника по генетике, выдержанного в полном соответствии со взглядами Лысенко. Но больше всего поражал сам факт публичной – и разгромной! – критики теории, которую не так давно официально признали единственно верной и обязательной для всех. Что же произошло? Как «Ботанический журнал» осмелился на такой демонстративный жест неповиновения всемогущему Лысенко? Это было настолько нетипично для советской реальности, что, по воспоминаниям очевидцев, в библиотечных залах выстраивались очереди из желающих прочитать этот номер журнала.

Выход статьи Турбина показал, что критиковать Лысенко можно. В 1953–1955 гг. «Ботанический журнал» опубликовал целую серию статей, в которых было дано вполне научное объяснение всех предлагаемых «мичуринцами» фактов скачкообразного порождения одного вида другим. В одних случаях это оказалось результатом гибридизации, в других – присутствия в посевном материале семян сорняков, а кое-что было разоблачено как откровенная фальсификация. Вспомнили о том, что идея «порождения» видов очень стара, уходит корнями в Средневековье, куда и тянет науку «народный академик». Нашли старые книги, показавшие, что еще 200 лет назад грамотные ботаники прекрасно понимали абсурдность, невозможность таких «скачков». В 1757 г. Богислав Горнборг, петербургский ученик Карла Линнея, в своей диссертации «О перерождении хлебных злаков» писал:

Эту цитату советские ботаники поместили в сборнике, посвященном 250-летию со дня рождения Линнея, вышедшем в 1958 г. Никакой полемики с Лысенко в нем не было, но рискну предположить, что цитата приведена со скрытым намеком или издевкой в адрес «мичуринцев», повторявших из статьи в статью измышления своего патрона.

К сожалению, как бы того ни хотелось, статью Турбина нельзя считать бунтом нормальных ученых против навязанной им антинаучной концепции. В реальных условиях сталинского СССР такие протесты были невозможны без санкции «сверху». Историки объясняют ее появление тем, что «отцу народов» в какой-то момент очень не понравилось, что Лысенко принял на себя роль верховного судьи во всем, что касается биологической теории. Сталин привык вмешиваться в споры ученых сам, поучая то экономистов, то историков, то языковедов, что в их науке считать правильным. Лысенко явно зарвался, и его следовало публично отрезвить. Поэтому Сталин распорядился пропустить в печать статьи с критикой взглядов Лысенко, которые задерживала цензура. «Товарища Лысенко нужно научить уважать критику», – будто бы сказал он.

Трудно предположить, чем бы это закончилось для «народного академика», но, на его счастье, в марте 1953 г. Сталин умер, а сменивший его Никита Сергеевич Хрущев, не претендовавший на звание «величайшего гения человечества», быстро подпал под обаяние этого талантливого мастера самопиара. Но времена были уже куда более мягкие. К 1957 г. критика «мичуринской биологии» велась вполне открыто, и к биологам присоединились представители других областей естествознания. Физики, химики, математики прекрасно понимали, какой огромный ущерб наносит Трофим Денисович не только биологии в СССР, но и мировой репутации всей советской науки, всего государства. Лысенко, публично отвергавший достижения современной генетики, в том числе молекулярной (т. е. расшифровку и первичной структуры ДНК – знаменитой двойной спирали, и генетического кода), выглядел в глазах иностранных ученых не только посмешищем, но и пугалом. Академик наглядно демонстрировал, до какого маразма можно дойти, если оценивать научные теории с оглядкой на политическую конъюнктуру или мнение того или иного руководителя.

Но окончательно Трофим Денисович лишился власти и влияния только в октябре 1964 г., вслед за своим покровителем Хрущевым. К сожалению, Лысенко, принесший столько вреда нашей науке, никакой ответственности за сделанное не понес и вплоть до конца своих дней (умер он в 1976 г.) занимал административные посты, хотя и невысокого ранга. Продолжая отрицать всю современную генетику, совершавшую в те десятилетия одно фундаментальное открытие за другим, он так навсегда и застрял в 1930-х, до самой смерти считая эту науку «продажной девкой империализма».

После 1964 г. советская власть утратила утилитарный интерес к Дарвину, и его имя и труды заняли надлежащее им место – на страницах научных книг и журналов, в лекциях университетских профессоров. Научные дискуссии среди биологов стали почти свободными от идеологических влияний. Как и во всех странах, Дарвин у нас превратился в маститого седобородого старца, глядящего из учебника или с портрета в школьном кабинете биологии.

Поистине удивительными оказались посмертные приключения мистера Дарвина в стране большевиков! По словам историка науки Эдуарда Колчинского, ни в какой другой стране мира не случалось, чтобы «иностранного ученого выбрали для обоснования государственной политики и претензий быть центром мировой науки» {328} .