Чтение онлайн

Тепло было блаженным.

В казармах на горе Эстиэн ванны были редкостью. Все, которые у меня когда-либо были, я нагревала сама, ведро за ведром, в бочке у огня — такие ванны остывали уже к тому моменту, как ты в них заходишь, и становились едва тёплыми, пока ты моешь волосы. Это же…

В мире не было ничего, кроме тепла.

Я погружалась в него с едва сдерживаемыми вздохами, всё глубже и глубже, мышцы расслаблялись, пока вода обволакивала меня. Ванна была достаточно большой, чтобы я могла лежать в ней. Достаточно большой, чтобы раскинуть руки в стороны. Несколько блаженных мгновений я просто плавала, с закрытыми глазами и ушами под водой… а затем вспомнила о тех лепестках роз.

Я не вылила весь флакон.

Хотя была близка к этому.

Разобравшись с ароматом, я взяла кусок мыла и тёрла, тёрла, тёрла — пока кожа не стала сырой и розовой и настолько чистой, что от меня больше не пахло даже человеком, только свежей, безупречной чистотой. Лишь тогда я развязала кожаную ленту, удерживавшую мою косу. Расчёсывая волнистые пряди пальцами, я намылила их, затем окунула голову под воду, чтобы смыть последнюю пену. К тому моменту, как я вынырнула, я чувствовала себя заново рождённой.

Вода, каким-то чудом, всё ещё оставалась тёплой.

Я лежала в ней дольше, чем могла бы оправдать перед собой, наблюдая за завитками пара и дрожащими отблесками свечей на потолке. Я пыталась думать о Ларке, пыталась разобрать воспоминания, которые раз и навсегда опровергли бы намёки Дурлейна… но вместо этого вспоминала летящие кулаки, окружённые мерцающим туманом. Изогнутую верхнюю губу, столь же зловещую, сколь и чувственную. Тот шёпот, холодный, как иней…

Она полностью принадлежит самой себе.

Я давно, очень давно не думала о себе как о принадлежащей самой себе, и в этом ощущении было что-то тревожно притягательное — словно кровь Ларка не лежала в холоде в пяти футах от меня, словно она не смотрела на меня обвиняюще, ожидая, что я сделаю то, что должна.

Чёрт возьми. Возможно, мне стоило бы подумать о Дурлейне и о том, что, чёрт побери, с ним делать.

Дурлейн, который сжёг человека ради меня.

Дурлейн, который отравил Полу ради своей сестры.

Я закрыла глаза, отсекая мерцающий свет свечей. Он слишком напоминал мне о том, как они дрожали вокруг него сразу после смерти Валерна — настоящая, не сдерживаемая ярость, и именно это было проблемой больше, чем любые его язвительные вопросы, подтачивающие мои воспоминания о Ларке. То, что маска соскользнула. А значит, она вообще была.

Теперь, когда я это осознала, казалось слишком очевидным, чтобы я могла не заметить этого раньше. О чём я думала — что я единственный человек в мире, которому принц множества лиц не лжёт?

Просто…

Это была такая странная ложь.

«Она стояла у меня на пути» — самое неблагоприятное объяснение из возможных, и он, должно быть, выбрал его, прекрасно понимая, какой эффект это произведёт. Зачем ему было хотеть, намеренно хотеть, чтобы я его ненавидела? Даже сейчас он пытался отступить от той искры порядочности, которую мне показал: его ярость на Валерна, на извращение праздника Первых Плодов и как только мы вернулись в безопасность, он поспешил напомнить мне не принимать это на свой счёт.

Безумие.

Вода в ванне наконец начала остывать. Я открыла горячий кран и снова погрузилась в воду, пока ещё не готовая вернуться в комнату и встретиться с ним.

К какому выводу прийти? К тому, что младший сын Варраулиса не такой уж и ублюдок?

Нет, это было уже слишком. Он по-прежнему жаждал огнерождённого трона и не заботился о жизнях, раздавленных на его пути; он по-прежнему считал всех ведьм достойными смерти. Так что с его моралью всё было однозначно плохо. Просто, возможно, она не полностью отсутствовала. Лишь … опасно избирательной.

И в тот же миг понимание прояснилось.

Я провёл добрых двенадцать лет своей жизни, стараясь сохранить жизнь юной, уязвимой, знатной — а значит, желанной — девушке …

Дурлейн Аверре не был бессердечным чудовищем. Скорее — безжалостным, сломленным, пугающе несовершенным человеком, который не побрезгует никакими средствами, чтобы защитить то, что ему дорого — и, возможно, это было гораздо, гораздо хуже, потому что он всё равно совершал бы свои чудовищные поступки и затем убеждал бы себя, что поступил правильно.

Возможно, именно поэтому он предпочитал, чтобы я видела в нём чудовище. Чудовище, по крайней мере, не может не быть тем, чем оно является.

Тогда как этот, выкованный смертью, окровавленный принц …

Он слишком остро осознавал себя — слишком, чёрт побери, умен для добровольной слепоты. Если он потащит свою мораль с собой в ад, он будет осознавать каждый шаг на этом пути.

Это чувство было мне слишком хорошо знакомо.

А значит, я никак не могла потакать тому искривлённому обрывку жалости, который поднимался во мне — не если это означало, что мне придётся проявить такое же сострадание к существу, которое мир выковал под моей собственной кожей.

И сразу стало неважно, насколько тёплой была вода, или как сладко она пахла розами. Я резко подалась вперёд и выдернула пробку, затем выбралась наружу, благодарная за холодный укол плитки под мокрыми ступнями; это ощущение хотя бы вырвало меня из лабиринта мыслей, размывая сернистые образы, выжженные в памяти. Я поспешно вытерлась, затем оделась. Флакон. Нижнее бельё. Нижняя рубаха. Брюки. Лишь когда я взяла в руки свою тунику, я снова замерла — потому что теперь, когда от меня самой больше не пахло дымом и грязью, слабый запах горелой человеческой плоти в каштановой ткани стал слишком заметен.

Чёртов Валерн.

Чёртов Дурлейн и его чёртово геройство.

Я помедлила мгновение, затем отперла дверь и на цыпочках вернулась в основную комнату в брюках и нижней рубахе, с влажными волосами, рассыпавшимися по плечам. Как бы ни хотелось мне избегать встречи с этим ублюдком, оставаться наедине со своими мыслями в ванной было, очевидно, худшим вариантом.

Дурлейн даже не поднял взгляд, когда я вошла.

Он всё ещё сидел за столом, за которым мы ужинали; если бы тарелки не исчезли, можно было бы подумать, что он за всё это время вообще не двигался. В приглушённом свете свечей линии его лица становились настолько резкими, что почти переходили в худобу. Его изящная рубашка свободно сидела на стройном теле, волосы цвета фиолетовых чернил мягко спадали вокруг жестоких линий его рогов, и на одно короткое, затаённое мгновение он почти казался уязвимым в полумраке — не так, как может казаться уязвимым избитый цветок, а скорее как натянутая колючая ветвь, готовая сломаться под собственной тяжестью.