Чтение онлайн

Что касается до Костромской губернии, то были ли или нет там раскопки курганов, мы не знаем. Нам известна только одна случайная археологическая находка в Галичском уезде, которая может служить образчиком уже не административного, а хозяйственно-домашнего отношения в русской археологии. Осенью 1885 г. крестьяне г-жи Челеевой в селе Туровском, близ Галича, поправляли мельничную гать на речке Лыкшине, впадающей в Галичское озеро. Лом землекопов ударил обо что-то твердое, оказавшееся большим глиняным сосудом, который был наполнен разными металлическими вещицами; сосуд был разбит железным ломом, несколько вещиц, выпавших из него, пошли ко дну речки, а остальные были принесены крестьянами к помещице. Г-жа Челеева приказала значительнейшие из них положить в квасную гущу, а потом вычистить песком и кирпичом на уксусе. Большинство из этих «значительнейших» вещиц Д. С. Бестужев, племянник г-жи Челеевой, отослал к родным в Москву и восемь штук подарил костромскому епископу Павлу, при объезде им епархии в 1836 г., а епископ Павел переслал эти восемь вещиц в Московское общество истории и древностей Российских. П. П. Свиньин в своей заметке о них считает их принадлежащими мере74.

В Московской губернии также случайно раскопано несколько курганов: четыре в Звенигородском уезде и десять в Бронницком. Вещи, в них найденные, схожи с вещами, находившимися в курганах Владимирской губернии и найденными в имении г-жи Челеевой75. Московская губерния была исследована в курганном отношении двумя учеными: господами Гатцуком и Богдановым. Но исследования г-на Гатцука касаются южной части Московской губернии, где не было мери, а исследования Богданова, по словам г-на Гатцука, односторонние и не ведущие к правильным результатам, клонятся к доказательству, что первоначальными насельниками, аборигенами Московской губернии не были и не могли быть чудские племена. Мы не считаем себя вправе входить в рассмотрение работ г-на Богданова, имеющих специально антропологическую цель исследования.

Граф Уваров, как мы видели, пытается восстановить этнографическую физиономию мери по археологическим результатам курганных раскопок Владимирской губернии. Черты его бытового изображения сгинувшего народца весьма определенны. Такая определенность, разумеется, очень желательна, но представляет, по нашему глубокому убеждению, только идеал выводов из археологических разысканий, едва ли возможный в настоящее время. Из раскопок и находок вроде тех, которые мы видели в Угличском и Галичском уездах, навряд ли можно извлечь строго научные данные.

Повторим сказанное нами в начале этой главы. Толстым слоем легли на северо-восточной равнине Европы племена друг на друга, сплелись, срослись одно с другим такими причудливыми путами, что определить строго и точно грань между ними, проследить сплетения этих путей нет никакой возможности. Эти этнографические формации не поддаются точному анализу и строгой научной систематизации так же, как не поддаются этому анализу и этой систематизации напластания и формации геологические. «Большинство курганов, – говорит г-н Гатцук, – заключает в себе теперь два и даже три наслоения костей совершенно различных племен, так как не редко, в поздние времена нашей истории, в древние курганы погребались новые покойники»76.

Из всего вышеизложенного трудно прийти к каким-нибудь положительным выводам относительно мери. При той неясности, которая господствует в наших сведениях о чудском племени вообще, о существующих его представителях, нельзя ожидать чего-либо определенного от ветви этого племени, давно угасшей и растворившейся в великорусском населении.

Славянские наречия и древности разработаны больше чудских, и то, какие непреодолимые трудности представляются для попыток восстановления частных, видовых отличий несуществующих теперь славянских племен: полян, древлян, кривичей, радимичей, вятичей и других. Сознаемся, что дальше гипотез нельзя идти из всего того материала, который мы представили о мери, но нам кажется, что самое указание на возможность этих гипотез не лишено некоторого значения.

Оглянемся же назад. Посмотрим, что можно извлечь гипотетического из всего представленного нами о мери: из свидетельств письменных источников, из рассмотрения особенностей теперешнего населения той местности, где жила в одно время меря, из аналогических заключений о мери по теперешнему быту и религии мордвы и черемис и наконец, из результатов курганных раскопок и археологических находок в губерниях Ярославской, Костромской, Владимирской, Московской.

Во-первых, мы имеем приблизительный район распространения мери, общий контур ее крайних поселений, данные для которого мы привели выше. Во-вторых, мы можем заключить, что следы языка мери, очень близкого с языком мордвы и черемис, сохранились в говоре теперешнего населения губерний Ярославской, Костромской и Владимирской, в местных названиях некоторых урочищ и поселений и в так называемых тайных языках этих губерний. В-третьих, мы имеем некоторую возможность уловить религию мери. Религия эта могла быть близка к религии мордвы и черемис. Первоначально, по всей вероятности, она ограничивалась грубым фетишизмом и не имела возможности доразвиться до того неясного дуализма и той неопределенной персонификации божеств, которые являются у мордвы и черемис. Поэтому навряд ли могли быть у мери идолы, которых нет ни у мордвы, ни у черемис. У мери пользовались священным значением камни, которые в житии святых Исайи и Авраамия называются идолами только по общепринятой христианско-благочестивой терминологии. В лесистой стране, в которой обитала меря, лес, без сомнения, так же почитался, как почитается он доселе у мордвы и черемис. У мери были жрецы, или, по крайней мере, главные совершители и распорядители жертвоприношений, вроде прявт и возатей мордвы и карт и мужан у черемис. Следы этих жрецов сохранились в волхвах, появлявшихся в Ростовско-Суздальской земле и имевших там большое значение. Вообще, религиозные верования и обряды мери не бесследно пропали. Еще не успев окончательно развиться и оформиться, они столкнулись сперва с религиозными языческими верованиями славян, а потом с христианскими их представлениями. Вследствие этого столкновения религиозные верования славян и мери так переплелись и перепутались, что трудно и почти невозможно добраться до точного определения, что принадлежит в них чудскому народцу, что славянам. Религия мери показала большую живучесть при распространении христианства в Ростовско-Суздальской области, что мы увидим в своем месте. Судя по этой живучести, и принимая в соображение, с одной стороны, выводы гр. Уварова из погребальных обычаев мери, а с другой – привязанность к своей религии мордвы и черемис, мы можем почесть за вероятное, что меря, при столкновении со славянами-христианами, отстаивала свои религиозные верования с оружием в руках. В-четвертых, быт мери, не представляя особенных отличий от состояния вообще дикого племени, может быть характеризован так: живя в лесистой, дикой местности, меря занималась звероловством и охотой, и, быть может, распадалась на несколько родов, имевших своих племенных князьков, вроде тех, которые в позднейшее время являются у мордвы.

В таких только чертах кажется нам возможным представить гипотетическое изображение мери. Далее в своих выводах мы идти не решаемся. Таким мог быть этот исчезнувший народец в то время, когда стали среди него появляться первые славянские поселенцы. Мало-помалу эти поселенцы берут верх над мерею, которая пропадает, или лучше сказать, претворяется посредством славян в особый тип – великорусский.

Но прежде чем мы начнем следить за тем, как явились славянские поселенцы в землю мери, осмотримся кругом, взглянем на соседей мери, окружавших ее. Соседи эти принадлежали к трем племенам: чудскому, славянскому и литовскому.

Чудские соседи мери, одноплеменные ей, охватывали ее с востока, севера и северо-запада. С восточными ее соседями: муромой, мордвой и черемисом, мы уже достаточно знакомы из предшествующего изложения, из которого мы видели, что эти племена, весьма вероятно, составляли некогда один народ с мерею. Северным чудским соседом была пермь, с которой находились в давних сношениях новгородские славяне. Наконец к северо-западу от мери сидело чудское племя веси – по Белоозеру. О веси мы ничего не можем сообщить, кроме ее имени и поверхностного знакомства с нею арабов, о чем мы упомянули выше77. К какой отрасли чудского племени принадлежала весь, к западной или восточной – и этого нельзя решить. Она слишком рано подпала славянизации как ближайшей из народцев чудского племени к владениям новгородцев, из которых шло главное колонизационное движение славян на северо-восток. Память о веси сохранилась доселе в имени уездного города Тверской губернии Весьегонска и в нескольких названиях селений и урочищ близ этого города и во Владимирской губернии, где весь, по предположению некоторых, прежде также обитала78.

На запад, юго-запад и юг от мери шли поселения трех славянских племен: новгородцев, кривичей и вятичей. Как ни трудно представлять частную характеристику каждого отдельного племени в ту отдаленную эпоху, когда вообще однородные племена близки друг к другу и не успели еще вполне выразить своих видовых особенностей, тем не менее, это до некоторой степени все-таки возможно.

Из свидетельств Нестора мы можем заключить, что племя новгородских славян было одно из самых развитых в культурном отношении племен славянских. Из приводимых им перечислений постепенного расселения славян по русской земле мы видим, что новгородские славяне были самыми поздними славянскими выходцами с юга и самым крайним, передовым их постом на западе и северо-востоке; поэтому-то новгородцы неизбежно должны были войти в борьбу с двумя соседними племенами: литовским и чудским. Эта постоянная борьба и счастливое географическое положение вблизи моря, на почве бесплодной, но преисполненной водными сообщениями, этими единственными путями для передвижения в эпоху исторического младенчества народов, были причиной дальнейшего самостоятельного торгового и политического значения Новгорода и постепенно развивали в новгородцах тот дух независимости, свободы и неустрашимости, которым запечатлена их последующая историческая деятельность79.

Кривичи было племя дикое, не имевшее задатков к самостоятельному развитию по своему невыгодному географическому положению, сдавившему его в лесистой местности среди литовских народцев. Это племя, развивши в себе преимущественно суровую религию, рано подпадает влиянию литовцев и смешивается с ними. Соединенное сначала федерацией с новгородскими славянами, кривичское племя в дальнейшей своей исторической жизни выделяет два княжества: Полоцкое и Смоленское – по системам рек Западной Двины и Днепра. Вследствие направления этих рек – Двины на запад и Днепра на юг, течение исторической жизни обоих княжеств направляется к западу и югу, оставаясь совершенно чуждой северо-востоку России80.

Вятичи – самые поздние выселенцы славянские. О выходе их из Польши вместе с радимичами было живо предание еще в XI в. Вятичи отличались дикостью даже во времена Нестора. Он говорит о них: «Живяху в лесе, якоже всякий зверь, ядуще все нечисто, срамословье в них пред отци и пред снохами; браци небываху в них, но игрища межи селы»81.

Среди вятичей жил литовский народец голядь, по рекам Протве и Угре. Об этом народце ничего неизвестно определенного и он до сих пор представляется какой-то загадкой82.