Чтение онлайн

Впоследствии Э. Гиденгил, Дж. Эверитт подтвердили эти выводы на примере трех канадских политических теледебатов с участием женщин [Gidengil, Everitt 2003]. В жанре политических дебатов женщины регулярно описываются как более агрессивные, чем их оппоненты-мужчины, хотя женщины, которые участвовали в дебатах не в первый раз, уже в меньшей степени притягивали агрессивные метафоры. Также женщинам-политикам часто не остается места в мужских фреймах: женщина в спорте-политике не может «закрутить мяч» или «просто отсиживается на скамейке запасных». В лучшем случае женщины «начинают футбольную атаку», но только мужчины «бьют по воротам».

В этом же исследовании Э. Гиденгил и Дж. Эверитт установили, что при освещении политических событий женщины-журналистки использовали агрессивные метафоры не реже, а иногда даже и чаще, чем их коллеги-мужчины. Процессы построения «мужского нарратива» протекают бессознательно, хотя авторы новостей и считают, что они освещают события объективно.

Полученные Э. Гиденгил и Дж. Эверитт данные, вероятно, имеют универсальный характер. К похожим выводам приходят и другие исследователи особенностей метафорического представления женщин-политиков. Дж. Вэй [Wei 2001], изучив метафорику тайваньского политического дискурса, пришла к выводу, что в отличие от политиков-мужчин политики-женщины описываются в СМИ или как очень агрессивные, или как недостаточно женственные, что, в общем, согласуется с выводами ее канадских коллег.

При неоспоримых достижениях феминистских исследований в области политкорректности иногда приходится констатировать, что маятник сильно качнулся в другую сторону. По верному замечанию С.Г. Тер-Минасовой, политическая корректность иногда доходит до крайностей, «становится предметом насмешек, развлечения, юмора» [Тер-Минасова 2004: 283]. Действительно, довольно странными представляются требования заменить history на herstory или бороться с «ненавистным сексистским суффиксом», отображая в написании women как womyn или wimmin. Подобные крайности можно обнаружить и в исследованиях метафорики. Например, Дж. Малшецки призывает бороться с милитарными метафорами прессы, являющимися чуть ли не традиционным средством обучения мальчиков и юношей фемициду (femicide) [Malszecki 1995].

Итак, гендерная модель осмысления мира привносит как универсальные, так и культурно-специфические характеристики в понимание политической действительности. Последние выражаются в различии между доминирующими тактиками метафорической оценки «чужого» в политическом дискурсе стран с гетерогенными культурными традициями. Также гендерная специфика политической метафорики выражается в преобладании «мужской картины мира» при осмыслении политической действительности, связанного с традиционным доминированием мужчин в сфере политической деятельности. Наконец, противопоставление мужского и женского начал является часто не осознаваемым, но действенным способом метафорического конструирования политической картины мира и ее переконцептуализации в сознании адресата политической коммуникации.

В целом материалы данной главы позволяют выделить некоторые глобальные и мегарегиональные закономерности исследования политической метафоры в когнитивном и семантическом аспектах.

1. Ведущая часть публикаций во всех мегарегионах ориентирована на выявление семантических и когнитивных сфер-источников и сфер-мишеней метафорической экспансии. Значительно реже политическая метафорика изучается с позиций выделения вербального проявления базисных когнитивных структур, гендерных характеристик политической метафоры и ее невербальных проявлений.

2. Специалисты из самых различных регионов выделяют, по существу, одни и те же сферы-источники, которые особенно активно используются в политическом дискурсе («Война», «Спорт, игра», «Болезнь, медицина», «Человек», «Семья», «Неживая природа», «Криминал» и др.). Несомненная близость обнаруживается и при изучении типовых сфер-мишеней метафорической экспансии («Государство или объединение государств», «Политика», «Политический лидер», «Война», «Террор», «Иммиграция» и др.), что позволяет говорить о существовании определенного метафорического интердискурса.

3. Для отечественных специалистов наиболее характерно рассмотрение политической метафорики на основе описания отдельных семантических и когнитивных сфер-источников метафорической экспансии, тогда как их западные коллеги чаще предпочитают исследование специфики сфер-мишеней метафорической экспансии.

4. Мегарегиональная и национальная специфика исследований политической метафорики преимущественно проявляется в повышенном внимании к определенным сферам-источникам или сферам-мишеням метафорической экспансии. В частности, в России особое внимание привлекают метафоры, которые используются для создания образа родной страны и для характеристики избирательных кампаний; для США характерен интерес к сферам-мишеням «Терроризм» и «Война в Ираке», ученые других стран часто обращаются к метафорическому образу Европы (Европейского союза) и проблемам иммиграции.

5. Проблемы использования метафор в рамках невербальной коммуникации и гендерные характеристики политической метафоры до последнего времени привлекают внимание преимущественно европейских и американских специалистов, но редко оказываются в зоне внимания российских ученых.

Слова о глобальном интересе к метафоре и тем более к политической метафоре неспециалисту могут показаться ярким примером гиперболы, однако настоящее исследование основано на публикациях почти полутысячи специалистов, работающих на всех континентах земного шара. Даже самый краткий вариант библиографии их трудов, который удалось втиснуть в настоящее издание, составляет более 600 наименований.

Эти специалисты называют себя языковедами, коммуникативистами, философами, психологами, социологами, когнитивистами, политологами, советологами, востоковедами, психолингвистами, социолингвистами, этнологами и логиками.

Эти специалисты изучили официальные послания президентов многих стран и письма колумбийских крестьян, неприличные надписи на заборах и программы политических партий, мемуары политических лидеров и рекламные баннеры в Интернете, речи дипломатов в ООН и выступления на антиглобалистских митингах.

Эти специалисты рассмотрели политические дискурсы десятков государств, среди которых не только все государства Европы и Северной Америки, но и Тайвань, Новая Зеландия, Колумбия, Аргентина, Иран, Египет, Южная Африка, Пакистан, Ирак и множество иных стран.

Эти специалисты получили за свои изыскания в сфере политической метафорологии самые разнообразные знаки государственного и общественного признания: ученые степени и звания, избрание в различные академии, научные должности, награды и гранты.

И если хотя бы значительная часть этих специалистов признала то или иное положение заслуживающим внимания и тот или иной факт – реальным, если в научном сообществе получили признание те или иные методы, приемы, эвристики или принципы исследования, то эти положения, факты, методы, приемы, эвристики и принципы могут считаться в полной мере прошедшими апробацию.

В настоящей монографии рассмотрены далеко не все направления исследований по политической метафорологии. Вне зоны специального внимания, к сожалению, остались функции политической метафоры и – шире – роль метафоры в современной политической коммуникации. Представители риторического направления едва ли смогут понять, почему авторы данного исследования не рассмотрели проблему выразительности метафоры и ее взаимосвязи с другими образными средствами. Когнитивистам в данной монографии, разумеется, не будет хватать рассмотрения вопроса о когнитивном потенциале метафоры и о роли метафоры в концептуализации и категоризации действительности. Но, как хорошо известно, нельзя объять необъятное.