Чтение онлайн

Ее слова падали на меня, как удары молота. Каждое – гвоздь в крышку моего гроба.Чижов знает.Он чувствует. Он догадывается, что эгрегор – не общий светоч веры, а личный инструмент предателя, питаемый слепой верой его же жертв. И Оля… Оля, в своей слепой любви и преданности, видела в этом лишь подтверждение моей «героичности». Она преподносила мне эту страшную догадку Чижова как подарок, как доказательство моей исключительности! Ирония была чудовищной. Садистской.

Я стоял, не в силах пошевелиться, не в силах вымолвить слово. Стыд, страх, отчаяние – все смешалось в один черный ком. Я видел ее глаза – ждущие, надеющиеся на одобрение, на то, что ее «открытие» меня обрадует.

– Да… – прохрипел я наконец, голос был чужим. – Спасибо… что сказала. Это… важно. – Ложь. Гладкая, как масло. Автоматическая. – Чижов… он просто чувствителен. Не всегда верно трактует. Но… спасибо. – Я сделал шаг к двери. Мне нужно было бежать. Сейчас же. Пока я не выдал себя полностью. Пока не упал на колени и не выкрикнул всю правду. – Мне… правда, надо. Работа.

– Гриша… – она позвала, когда моя рука уже лежала на ручке. – Ты… вернешься? Позже?

Я не обернулся. Не смог. Глядел на трещины на старой крашеной двери.

– Не знаю, Оля. Не знаю. – Это была единственная правда за последние сутки. Я открыл дверь и вышел, не оглядываясь, в серый, морозный рассвет. Дверь тихо захлопнулась за мной, отрезав последний островок тепла и иллюзий. Книги, спрятанные под сюртуком, жгли бок. Информация Оли о Чижове жгла мозг. Я зашагал по пустынной улице, чувствуя себя не «героем» и не «стержнем», а загнанной крысой, у которой кончаются ходы в лабиринте. Чижов знал слишком много. И это знание могло похоронить меня раньше, чем я сам похороню их всех.

Утро в Петербурге встало серое, сырое, как выжатая тряпка. Не свет – а тусклая, грязная муть, разлитая по небу и придавившая город к промерзлой земле. Я шагал по улицам, не замечая пути. Ноги сами несли меня прочь от Олиного дома, от тепла ее постели, ставшего теперь позорным клеймом, от ее слепой веры и той чудовищной информации, что она вручила мне, словно последний подарок перед казнью. Чижов знает. Слова звенели в черепе, как осколки разбитого стекла, впиваясь в мозг при каждом шаге. Чижов – тихий, нервный Василий, с его дрожащими руками и глазами, видевшими слишком много в потоках метафизических следов. Он чувствовал. Чувствовал, что эгрегор – не общий костер, куда все бросают щепки веры, а личная топка, куда я сгребаю их доверие, их надежды, чтобы греть свою предательскую ложь. Он знал, что сила идет ко мне одной, что остальные – лишь доноры, отдающие веру без возврата. И он говорил об этом Оле. Значит, говорил Николаю? Новым? Семену с его лихорадочными глазами? Анне с ее суровым лицом работницы? Скоро они все будут смотреть на меня не с надеждой, а с вопросом. С подозрением. А подозрение – начало конца. Начало провала. Начало того, что Седов с его ледяными пальцами назовет «утратой доверия агента» и заменит меня на кого-то другого… или просто спишет в расход.

Мысли метались, как крысы в горящем подвале. Забайкальский. Тусклый, мутный призрак в толстых очках. Ключ. Единственный ключ к более крупной сети, которую я мог поднести Седову как искупительную жертву и купить себе жизнь. Но как до него добраться? Через того самого рабочего? Жалкого, испуганного муравья в промасленной телогрейке, который вынырнул из подворотни и втянул меня в эту трясину? «Жди весточки», – сказал он. А весточка пришла через бездомного с дрожащей рукой. Обычные каналы. Как выйти на него снова? Зайти на завод? На Ситценабивную? Риск безумный. Как агент охранки, я должен был знать – заводы кишат филерами Седова и его конкурентов из других отделений. Меня могут узнать. Или просто схватить как подозрительного интеллигента. Или тот рабочий, увидев меня, запаникует и начнет кричать о провокаторе. Мертвым в грязном углу котельной окажусь быстрее, чем успею моргнуть.

И Чижов. Василий. Этот тихий червь, подтачивающий мое шаткое положение изнутри кружка. Как его нейтрализовать? Убрать? Мысль мелькнула, холодная и страшная. Сдать его Седову? Как «подозрительного элемента», сеющего сомнения? Но Седов не дурак. Он спросит: почему именно Чижов? Почему не Николай, не Оля? И если Чижов заговорит под пыткой… если он скажет о своих ощущениях эгрегора… Седов сразу поймет, что я создал его. Искусственный эгрегор – немыслимая вещь в их понимании, но ключ к моей уникальной силе и, следовательно, к моей ценности. Седов выжмет из меня все до капли, а потом выбросит, как отработанный шлак. Или того хуже — заставит сделать эгрегор ему… Слишком рискованно. Спровоцировать арест Чижова по другому поводу? Подбросить крамолу? Но опять – шаблонность. Николай не дурак. Если после сомнений Чижова сразу схватят – подозрение падет на меня. Круг замыкался. Петля затягивалась.

Я шел, не видя улиц. Петля. Это ощущение стало физическим. Воротник сюртука, мокрый от сырого тумана, впивался в шею, как удавка. Шарф казался слишком тугим. Даже дышать было тяжело. Воздух был густым, спертым, пропитанным гарью тысяч печей, вонью конского навоза, гниющей капусты из подвалов и чем-то еще – запахом нищеты и безнадеги, въевшимся в самые камни этого проклятого города. Я сворачивал в переулки, уже не пытаясь сбить возможный хвост – паранойя достигла такого накала, что казалось, за мной следят все: тени в подворотнях, старухи у окон, даже вороны на обледеневших карнизах. Их черные, блестящие глаза видели сквозь меня. Знают. Все знают.

Улицы были грязными каньонами. Дома – мрачными утесами, почерневшими от копоти и времени, с осыпавшейся штукатуркой, обнажавшей кирпич, как ребра скелета. Окна, тусклые и слепые, глядели на прохожих с равнодушием мертвецов. Тротуары, заваленные снегом, перемешанным с грязью, золой и нечистотами, хлюпали под ногами. Везде грязь. Липкая, всепроникающая, въедливая. Она была на сапогах, на подоле сюртука, в душе. Я переступил через лужу мутной, маслянистой жижи – отражение в ней исказило мое лицо до неузнаваемости, превратив в страшную, перекошенную маску страха и ярости. Кто я? Предатель? Жертва? Или просто мусор, который скоро выметут в общую яму?

В одной подворотне, пахнущей мочой и дегтем, притулилась стая полудиких собак. Худые, с свалявшейся шерстью, с горящими голодом и злобой глазами, они рычали на меня, скаля желтые клыки. Один, крупный, с разорванным ухом, сделал выпад. Я замер, инстинктивно сжав кулаки. Энергия эгрегора, та самая ворованная сила, дрогнула где-то внутри – слабый, грязный огонек. Хватило бы, чтобы швырнуть пса в стену? Или только разозлить стаю? Я медленно отступил, не сводя с них глаз. Они не напали. Только провожали взглядом, полным первобытного презрения. Ты тоже падаль, – казалось, говорили их глаза. Только пока еще дышишь.

Петля. Она сжималась с каждым шагом. Седов требовал результатов. Забайкальский был призраком. Кружок, моя «легенда», трещал по швам из-за Чижова. Оля… Оля верила в «хорошего» меня, не подозревая, что целует Иуду. Выхода не было. Тупик. Безвыходная яма. Я остановился посреди какого-то пустынного пустыря, заваленного ржавым железом и битым кирпичом. Моросил мелкий, противный дождь, смешиваясь с сажей и оседая на лицо липкой пеленой. Я задыхался. Буквально. Горло сжимал спазм. Руки сами потянулись к воротнику, я рванул его, расстегнул верхние пуговицы сюртука, вдохнул полной грудью. Воздух был ледяным и грязным, но он был. Я стоял, судорожно глотая эту отраву, глядя на хаос разрухи вокруг. Вот он, мой мир. Вот она, моя жизнь. Руины.

И вдруг, в этой точке абсолютного отчаяния, как искра в пороховом погребе, вспыхнула мысль. Безумная. Рискованная до самоубийства. Но единственная. Последняя ставка загнанного зверя. Рабочий. Тот самый. С Ситценабивной. Он был слабым звеном. Испуганным. Глуповатым. Он знал, как выйти на Забайкальского. Или знал того, кто знал. Он был осязаем. В отличие от призрачного «знакомого» или неуловимого Забайкальского. Найти его. Сейчас. Не ждать милости от «обычных каналов». Найти и… заставить говорить. Как? Угрозой? Но я не филер, не палач. Обещанием? Но что я мог ему пообещать? Деньги? Их нет. Защиту? Я сам был мишенью. Оставалось только одно: сыграть на его страхе. На его вере в то, что я – опасный подпольщик. Тот самый Грановский, который может и пальцем шевельнуть, чтобы его жизнь превратилась в ад. Страх – мощный рычаг. Особенно у маленьких людей.