Чтение онлайн

Гороховая, 2. Здание Охранного Отделения встало из ночного тумана, как каменный кошмар. Массивное, мрачное, лишенное излишеств, оно давило на городской пейзаж своей угрюмой мощью. Даже ночью его окна, редкие и высокие, светились желтым, больным светом. Не теплом свечей или газовых рожков, а резким, неестественным светом электрических ламп. Новшество, символ прогресса, здесь превращенное в орудие пытки. Едва я переступил порог сквозь тяжелые дубовые двери, охраняемые двумя каменнолицыми жандармами, меня накрыл гул. Низкий, непрерывный, вибрирующий гул, исходивший откуда-то сверху, из стен, из самого потолка. Он входил в кости, в зубы, заполнял черепную коробку, вытесняя мысли. Как будто внутри здания заперли гигантского, невидимого шмеля, обреченного на вечное безумие. Этот гул был первым приветствием, первой ступенью в ад.

Коридоры были пустынны и ярко освещены теми же электрическими лампами под матовыми стеклянными колпаками. Свет был безжалостным, выворачивающим наружу каждую пылинку, каждую трещинку на крашеных масляной краской стенах, каждую каплю грязи на моих сапогах. Он резал глаза после ночной тьмы. Тени под ногами были черными, как провалы в бездну. Воздух пахло озоном, пылью, дезинфекцией и чем-то еще – страхом и бумажной трухой. Шаги по каменным плитам пола гулко отдавались в такт всепроникающему гудению. Меня не сопровождали. Я знал дорогу. Каждый шаг по этому яркому, гудящему коридору был шагом к пытке.

И вот он - кабинет №37. Дверь, обитая темно-зеленым сукном, с латунной табличкой. Я постучал. Тишины не было – гул заполнял все.

– Войдите! – Голос из-за двери был знакомым, как зубная боль. Ровным. Спокойным. И от этого еще более леденящим.

Я вошел. Кабинет был невелик. Стол, покрытый зеленым сукном. Шкафы с папками. Сейф в углу. И Седов. Он сидел за столом, спиной к окну, зашторенному плотной тканью. Электрическая лампа под зеленым абажуром на столе бросала резкий свет вниз, оставляя его лицо в глубокой тени. Видны были только руки. Длинные, бледные, с тонкими, почти изящными пальцами, которые перебирали какой-то маленький, темный предмет. И светился кончик его папиросы в мундштуке из черненого серебра.

– А-а, наш звездочет, – произнес он, не глядя на меня. Голос был медовым, почти ласковым. – Опоздал. На три минуты и сорок две секунды. Время – кровь, Грановский. Кровь государства. Моя кровь. Вы же не хотите, чтобы я истек?

Он наконец поднял голову. Свет от лампы скользнул по высокому, бледному лбу, по тонкому, изогнутому носу, по бескровным губам, сложенным в какое-то подобие улыбки. Но глаза… Глаза оставались в тени, две черные, бездонные дыры. Он наслаждался этим. Каждой секундой моего дискомфорта под ярким светом, каждым моим нервным движением. Он втянул дым, выпустил струйку в мою сторону.

– Ну? – спросил он просто. Но это «ну» висело в воздухе, как нож на нитке. – Что принес? Ключик к Забайкальскому? Или очередную порцию академических сплетен? Может, лекцию по… – он прищурился, будто вспоминал, – …по эфирной динамике перескажешь? Очень увлекательно, небось.

Он знал. Конечно знал. Знает, где я был, что делал. Играл со мной, как кот с мышью. Я стоял по стойке смирно, чувствуя, как гул ламп сливается с гулом крови в висках. Энергия эгрегора клокотала внутри, черная и бесполезная здесь, перед этим воплощением холодной, системной жестокости.

– Контакт установлен, – выдавил я. Голос звучал хрипло. – С Забайкальским. Лично.

Пальцы Седова замерли. Темный предмет в них – я разглядел, это была маленькая, тщательно вырезанная деревянная куколка – замер. Папироса в мундштуке дымилась ровно.

– Лично? – повторил он, и в голосе появилась едва уловимая нотка… интереса? Или просто нового витка игры? – Ну-ну. Рассказывай. Где? Когда? Как милый Василий? Все еще нервный? Глаза бегают?

Я коротко, сухо, опуская детали церкви и баптистерия, но упомянув обыск и кольцо как «меры предосторожности», рассказал о встрече. О своем предложении. Об его испуганной, но жадной реакции. О том, что жду весточки с целью.

Седов слушал молча. Только пальцы снова начали водить по гладкому дереву куколки. Когда я закончил, в кабинете повисла пауза, заполненная только гудением лампы и моим собственным учащенным дыханием. Потом он тихо рассмеялся. Сухо, беззвучно, лишь плечи слегка вздрогнули.

– Инкассаторская карета? – произнес он наконец, и в его голосе звенела неподдельная, ледяная издевка. – Милый мой Грановский. Ты… ты решил поиграть в благородного разбойника? Или просто смертельно устал от нашей любезной компании и выбрал эффектный способ самоубийства? – Он покачал головой, тень от абажура качнулась по стене. – Солдаты. Маги-охранники. Сигнальные чары. Стальные рессоры, выдерживающие попадание снаряда. Ты хочешь атаковать это? С кем? С бандой восторженных недоучек и парочкой спившихся рабочих? Да тебя, голубчик, размажут по мостовой раньше, чем ты крикнешь «экспроприация»!

Его слова били, как плети. Каждое – подтверждение моей авантюры, каждое – удар по и без того шаткой уверенности. Но я стоял. Молчал. Зная, что отступать некуда. Зная, что в его издевке – проверка.

Он вдруг замолчал. Отложил куколку. Притушил папиросу о медную пепельницу в виде черепа. Поднял руки и сложил пальцы домиком перед собой, все еще скрытым в тени лицом. Гул лампы заполнил паузу, давя на барабанные перепонки.

– Хотя… – протянул он задумчиво. – Хотя… Идея, в своей безумной наглости… имеет некую… извращенную привлекательность. – Он медленно поднял голову, и свет от лампы наконец упал ему на глаза. Холодные. Серые. Как промерзший гранит. Без тени насмешки теперь. Только расчет. Хищный, беспощадный. – Большие деньги, говоришь? Чистые? Наличными?

– Да, – хрипло ответил я. – Значительная часть – им. На подполье. Но…

– Но львиная доля, – перебил он меня, тонкие губы растянулись в подобие улыбки, – могла бы… вернуться в казну. Восполнить… бюджетные дыры. Неплохо. Очень неплохо. – Он явно имел в виду свой карман. – Риск колоссальный. Провал будет громким. Очень громким. Но… – Он откинулся на спинку кресла, сливаясь с тенью, только бледные руки лежали на зеленом сукне стола. – Если все сделать чисто… Еслимоилюди будут контролировать процесс… Если цель будет выбрана… мудро… – Он сделал паузу, давая мне понять, кто будет выбирать жертву. – Тогда… почему бы и нет? Эксперимент. Стресс-тест для системы. И для тебя, звездочет. – Его голос снова стал медовым, ядовитым. – Ты же любишь эксперименты? Свои… эгрегорные игрушки?

Меня бросило в жар. Он знал. Черт возьми, онвсегдазнал больше, чем показывал. Эгрегор – моя тайная сила и моя смертельная уязвимость – была ему известна? Или просто догадывался? Играл наверняка?

– Я… я не понимаю, – пробормотал я, стараясь сделать голос максимально глупым и испуганным.

– Ах, не понимаешь? – Он мягко рассмеялся. – Ну и ладно. Главное, что ты понимаешь задачу. Ждешь наводку от своего… друга Забайкальского. Как получишь – немедленно ко мне. Не сюда. – Он вдруг резко сменил тон, стал деловым, колючим. – Сюда тебе больше ходить не стоит. Слишком рискованно. Теперь ты ценный агент, связанный с подпольем. Твое место – в тени. В грязи. Среди них. – В его голосе прозвучало отвращение. – Будешь получать указания на конспиративной квартире. Адрес и явку тебе передадут. Обычным каналом. Понятно?

– Понятно, – кивнул я.

– И, Грановский, – его голос снова стал мягким, как шелк, которым вытирают кинжал. – Не вздумай… поиграть в свою игру с этими деньгами. Или с информацией. Я буду следить. Очень внимательно. Малейшая твоя… самостоятельность… – Он не договорил. Просто провел указательным пальцем по горлу. Быстро. Элегантно. – Свободен.

Он снова взял в руки деревянную куколку, повертел ее в пальцах, явно потеряв ко мне интерес. Я повернулся и вышел. Гул электрических ламп обрушился на меня с новой силой, давя, оглушая. Шаги по коридору казались громче, свет – ослепительнее. Охранники у выхода проводили меня бесстрастными взглядами.