Чтение онлайн

И услышал. Торопливые, спотыкающиеся шаги за аркой. Пауза. Неуверенный шорох подошв по снегу. Тень мелькнула на свете единственного уличного фонаря, едва достигавшего входа в арку. Невысокая. В темном, плотном пальто, платок, натянутый на лоб… Очертания… Знакомые? Адреналин вскипел в крови, смешав животный страх с яростным, ослепляющим гневом. Хватит! Я выпрыгнул из тьмы, как из засады, всей тяжестью своего тела навалился на фигуру, прижал ее к шершавой стене арки с такой силой, что послышался глухой стон. Одной рукой обхватил, готовясь перекрыть дыхание, другая сжалась в кулак, занесенный для удара.

– Тише! – прошипел я, дико вглядываясь в лицо, скрытое тенью платка и сумраком. Голос был хриплым, чужим. – Кто?! За мной увязался?! Говори!

Под краем платка блеснули широко распахнутые, полные ужаса и немого вопроса глаза. Знакомые. Близкие. Губы дрогнули, издав не звук, а стон.

– Гри… Гриша?! Это я! Оля! Боже… ты что?! – шепот сорвался, прерывистый, захлебывающийся от страха и непонимания.

Я отпрянул, как от удара током. Рука разжалась сама собой. Я почувствовал, как кровь мгновенно отхлынула от лица, оставив ледяное, пугающее онемение. Оля! Она стояла передо мной, прижимая руку к горлу, дыша коротко и часто, лицо ее в слабом отсвете фонаря было мертвенно-бледным, как у восковой фигуры.

– Оля?! – мой голос сорвался, став вдруг тонким и срывающимся. – Ты?! Черт… Черт возьми! Зачем?! Я же велел – один! Один!

Оля оттолкнулась от стены, выпрямившись во весь свой невысокий рост. Испуг в глазах медленно сменялся знакомой, упрямой решимостью, той самой, что помогала ей часами возиться с хитроумными шестеренками подпольного печатного станка.

– Зачем? – ее шепот окреп, в нем зазвенели слезы и гнев. – Потому что ты – ослепленный дурак! Васильевский остров! Глухая ночь! Контрабандисты, которые и людей, как щенят, топят! И ты – один! Николай был тысячу раз прав! Я не могла… сидеть и ждать, грызя ногти! Не могла! – Она сглотнула ком в горле, подняв подбородок. – Пошла следом. Хотела… быть рядом. Если вдруг… если что случится… – Она не договорила, но жест ее руки, сжатой в кулак, был красноречивее слов: защитить, помочь, вытащить.

Ярость во мне сменилась леденящей волной отчаяния и стыда. Она заботилась. Искренне. По-дружески. Как сестра. А я… я вел ее прямиком к краю пропасти, которую сам же и рыл для всех них. Мысль о том, что она может увидеть мою встречу с Игнатом, услышать этот дурацкий, жуткий пароль – «Покойник ждет венка из правды», – понять истинную суть моей «миссии», вызывала панический, животный ужас. Ее доверие было ножом у моего горла.

– Оля, ты ничего не понимаешь! – Я схватил ее за плечи, не слыша хруста застежек на ее пальто под своей силой, стараясь вложить в слова всю убедительность, всю ложную заботу лидера кружка. – Это не твой риск! Если меня вычислят – я один, я смогу оторваться, замести следы! Но с тобой… они мгновенно поймут связь! Через тебя выйдут на кружок! На Николая, на Чижова, на новичков! Это гибель! Гибель всего, ради чего мы начали! Понимаешь?! – Он тряхнул ее слегка, глядя прямо в глаза, пытаясь прожечь ложью ее доверие.

Оля смотрела на меня, ища в моем взгляде хоть крупицу правды, хоть проблеск того Гриши, которого знала. Доверяла ли еще? Или видела лишь дикий, панический страх, который я так тщательно пытался скрыть? Ее губы задрожали.

– Но… ты же один… – прошептала она, и в этом шепоте было столько боли и страха за меня, что мне тут же захотелось зарычать от бессилия. – Если что… если они…

– Я справлюсь! – отрезал я резко, почти грубо. – Обещаю. Но ты… ты должна уйти. Сию же минуту. Вернись к тете Марфе. Жди там. – Мои пальцы впились ей в плечи так, что она вскрикнула от боли. – Ради кружка, Оля! Ради нашего общего дела! Ради того, чтобы все это не оказалось напрасным! Уйди! Сейчас же!

Она замерла, борясь с собой. Упрямство и забота в ее глазах вели последний бой. Наконец, она опустила голову, коротко, почти неощутимо кивнув. Слезы блеснули на ресницах.

– Ладно… – выдохнула она, голос срывался. – Но… Гриша… будь осторожен. Пожалуйста… – Она посмотрела на него в последний раз, и в этом взгляде была мольба и предчувствие беды.

– Обещаю, – солгал я в очередной раз, глядя прямо в ее широкие, доверчивые глаза. Гадливость к самому себе подкатила комом к горлу. – Иди. Быстро. Не оглядывайся.

Оля резко развернулась и почти побежала, спотыкаясь, обратно, к выходу из темного двора-колодца. Ее фигура мелькнула в свете фонаря на улице и растворилась в вечерней мгле. Я прислонился спиной к холодной, влажной стене арки, закрыл глаза. Руки тряслись мелкой дрожью. Холодный пот стекал по вискам и позвоночнику. Я только что оттолкнул, почти предал, единственного человека, который искренне пытался меня защитить. Ради того, чтобы спокойно предать всех остальных.

Я простоял так несколько минут, пока бешеный стук сердца не утих, а дыхание не выровнялось. Седьмая линия была уже совсем близко. Я вышел из арки, огляделся. Улицы погружались в ночь. Тени за спиной не было. Только Оля. Только ее напуганные глаза. Облегчение было горьким, как полынь, и тяжким, как камень на душе.

Дом №12 на 7-й линии предстал передо мной мрачным, почерневшим от времени и городской копоти утесом. Вывеска – «Вечный Покой. Гробы. Венки. Ритуальные принадлежности. И.П. Морозов» – висела криво, одна цепь порвана, буквы выцвели, едва читались. Грязная витрина была затянута изнутри плотной, когда-то темной, теперь выцветшей до серо-бурого тканью; сквозь неровную щель виднелись лишь смутные очертания дешевого соснового гроба и пыльные, безжизненные муляжи лилий и гвоздик. Дверь – тяжелая, дубовая, с массивной латунной ручкой, отлитой в виде стилизованного черепа с пустыми глазницами. Череп был отполирован до блеска тысячами прикосновений, но на ощупь – ледяной и липковатый. Напротив, через дорогу, тускло светил вывеской и запотевшими окнами трактир «У Палыча» – дешевая, пропахшая кисляком и табачным перегаром дыра, откуда доносился хриплый гомон, звон посуды и надрывные звуки гармони.

Я замер напротив конторы. И вдруг волна воспоминаний накрыла меня с такой чудовищной силой, что мир поплыл перед глазами, а ноги на миг ослабели. Я схватился за холодные прутья чугунной ограды, впиваясь пальцами в металл. Это были не просто мысли. Это была физическая атака на все чувства. Тошнота подкатила к горлу едким, кислым валом. Воспоминания впились клыками в плоть, оживая с пугающей четкостью.

...Абсолютная темнота. Густая, тяжелая, пропитанная до одури запахом свежей сосновой стружки, дешевого лака и… чего-то другого. Сладковатого. Тягучего. Гнилостного. Я лежал в тесном деревянном ящике, стенки которого впивались в плечи, в бедра. Каждый вдох – спертый, удушливый, отравленный этим жутким коктейлем. Моё лицо было прижато к грубой, накрахмаленной холстине савана. Под ним – холод. Леденящий, проникающий сквозь тонкую ткань рубахи, обжигающий кожу неживым холодом. Я чувствовал под боком окоченевшую руку мертвеца, ее костлявые пальцы, ее мертвую тяжесть. Я боялся даже пошевелиться, боялся кашлянуть, боялся, что моё сердце, колотящееся, как арестант о решетку, услышат сквозь доски. А сверху – тишина. Не голоса охранников, грубо обыскивающих контору, а лишь запах дыма. Топот сапог. Стук переворачиваемой мебели. Хриплый смешок. И я… почти заживо погребенный. В гробу. С мертвецом в обнимку. Мой собственный пот смешивался с холодной испариной на лбу трупа. Запах… Боже, этот запах! Сладковато-приторный, с ужасающей ноткой тления, перебиваемой едкой химией формалина… Он въедался в ноздри, в глотку, заполнял легкие, вызывая неудержимые спазмы желудка. Я сжался в комок, стиснув зубы до боли, боясь, что его вырвет здесь, в этой деревянной могиле, и это выдаст его с головой…

Я сглотнул ком, подкативший к горлу. Холодный пот ручьями струился по лицу и спине. Я явственно почувствовал тот самый сладковато-гнилостный запах, смешанный со стружкой, хотя вокруг пахло только морозом и угольной гарью. Кожа под одеждой вспомнила прикосновение грубой холстины савана, леденящий холод мертвой плоти под боком. Меня вывернуло бы наизнанку, если бы желудок не был пуст. Я впился ногтями в ладони так, что боль пронзила до кости. Острая, реальная боль – единственный якорь в этом нахлынувшем кошмаре. Не сейчас. Нельзя. Игнат ждет. Пароль. Литература. Ради… ради чего? Ради Седова. Ради своей шкуры. Ради отсрочки казни.

Я резко встряхнул головой, как бы стряхивая с себя липкие полотна кошмара. Взгляд автоматически скользнул к запотевшим окнам трактира «У Палыча» напротив. Оля… Она могла не уйти. Могла затаиться в какой-нибудь подворотне неподалеку. Но в этот вертеп, в этот омут вони и пьяного угара, она не пойдет. Я должен был в это верить. Я цеплялся за эту мысль, как утопающий за соломинку.

Глубокий, судорожный вдох. Колючий морозный воздух обжег легкие, ненадолго проясняя сознание. Я перешел улицу, ступил на низкое, обледеневшее крыльцо «Вечного Покоя». Латунный череп ручки был холодным и скользким под моими пальцами. Запах – тот самый, кошмарный, но теперь усиленный закрытым помещением, – ударил в ноздри, как кулаком, вызвав новый, мучительный спазм тошноты. Я подавил его, стиснув челюсти до хруста, чувствуя, как слезы выступили на глазах от усилия. Работа. Только работа. Как тогда в гробу. Лежать тихо. Не дышать. Ждать, пока уйдут. Я толкнул тяжелую дверь.