Чтение онлайн

Мысль оформилась стремительно, подпитанная адреналином отчаяния. Да, безумие. Идти на завод средь бела дня? После всего? Но сидеть сложа руки – означало медленное удушье. Петля уже касалась кожи. Если уж душить – так рвать зубами, яростно, отчаянно.

Я резко развернулся, больше не блуждая бесцельно. Ноги сами нашли направление – к окраинам, к фабричным трубам, к Ситценабивной мануфактуре. Шаг стал быстрее, тверже. Не от надежды – от бешенства. От ярости на себя, на Седова, на Чижова, на этого дурака-рабочего, на весь этот гнусный, душный мир. Энергия эгрегора, до сих пор придавленная стыдом и страхом, дрогнула и рванула вверх – не светом, а черным, коптящим пламенем ярости. Не сила. Яд. Но яд, который мог сжечь мостки или… спасти.

Дорога на завод была дорогой в ад. Чем ближе к окраинам, тем мрачнее становился пейзаж. Дома – низкие, покосившиеся бараки, почерневшие от копоти. Улицы – немощеные, превращенные в месиво грязи, снега и нечистот, по которым с трудом пробирались телеги и редкие извозчики. Воздух густел, пропитываясь кислым запахом химикатов, гарью, угольной пылью и чем-то сладковато-тошнотворным – запахом самого дешевого человеческого пота и отчаяния. Трубы мануфактур, высокие, мрачные, как каменные идолы, дымили не переставая, клубы черного, желтого, серого дыма стелились по земле, смешиваясь с туманом. Фигуры рабочих, согбенные, серые, как сама грязь под их ногами, тянулись к воротам предприятий. Их лица были изможденными, пустыми, глаза потухшими. Живые трупы, идущие на свою ежедневную каторгу.

Я влился в этот поток, стараясь не выделяться, подняв воротник, надвинув шляпу на лоб. Сердце колотилось, стуча в виски гулким, тревожным боем. Каждый взгляд, брошенный в мою сторону, казался оценивающим, подозрительным. Филер? Шпик? Или просто рабочий, заметивший чужого? Я сжимал кулаки в карманах, ногти впивались в ладони. Эгрегор бушевал внутри – лихорадочный, темный, готовый вырваться наружу в виде разрушительной волны, лишь бы отогнать этот всевидящий страх. Я сдерживал его, как дикого зверя на цепи. Не сейчас. Не здесь.

Вот и он. Ситценабивная. Огромное, уродливое здание из грязно-красного кирпича, с бесконечными рядами закопченных окон, похожих на слепые глаза. Гул машин доносился даже сюда, сквозь толстые стены – низкий, непрерывный, как стон гигантского зверя. У высоких, железных ворот, уже открытых, толпились опоздавшие. Над воротами – будка с охраной. Я остановился в тени высокого, прокопченного забора, в сотне шагов от входа. Как найти его? Того самого, скуластого, с густыми бровями и испуганными глазами? Я не знал его имени. Только лицо, врезавшееся в память под чахлым фонарем переулка. Спрашивать? «Где тут рабочий, который подбивает на бунт?» – прямой путь в карцер. Ждать у ворот? Часы. Дни? У меня не было времени. Петля Седова висела на волоске.

Отчаяние снова накатило волной. Безумная идея рассыпалась при столкновении с реальностью. Я был идиотом. Пришел сюда, как последний дурак, подставив себя под удар… И тут я увидел его. Он вынырнул из толпы у самых ворот, торопливо застегивая телогрейку на грубые пуговицы. То самое скуластое, обветренное лицо. Те же густые, насупленные брови. Он нервно оглянулся по сторонам – привычный жест загнанного зверя – и шагнул за ворота, сливаясь с потоком серых фигур, устремлявшихся к цехам.

Сердце екнуло. Он здесь. Реален. Сейчас или никогда. Я выпрямился, отбросив сомнения. Я сделаю это. Выдерну его из этого потока. Заставлю говорить. Страх сменился ледяной решимостью, подпитанной темной энергией эгрегора. Я шагнул из тени, направляясь не к главным воротам, а вдоль забора, к узкому проходу, где виднелись сараи и кучи угля – вероятно, место для рабочих перекуров или задний вход. Туда, где можно было поймать его одного. Мои сапоги хлюпали по грязи. Запах угля, машинного масла и пота ударил в ноздри. Петля на шее казалась туже. Но я уже не чувствовал удушья. Только адреналин и черную, как заводская гарь, решимость. Игра началась. Последняя ставка была сделана.

Решение, вспыхнувшее как последняя искра в кромешной тьме, мгновенно натолкнулось на стену реальности. Он здесь. Но как до него добраться? Я стоял в тени прокопченного забора, вонь угля и машинного масла въедалась в ноздри, смешиваясь со сладковатой гнилью заводских стоков где-то рядом. Передо мной кипел человеческий муравейник. Серый, бесконечный поток фигур в промасленных телогрейках, засаленных картузах, с потухшими лицами и согбенными спинами. Они текли через чугунные ворота, втягиваемые гудящей пастью цехов, как вода в сточную трубу. Шум нарастал – не просто гул машин, какофония: лязг железа, визг не смазанных вовремя шестерен, глухие удары, приглушенные крики бригадиров, сливавшиеся в один непрерывный, давящий рокот. Он бил по барабанным перепонкам, вибрировал в груди, отзываясь тупой болью в висках. Воздух дрожал.

Его лицо. Я заставил себя вспомнить детали. Скуластое. Обветренное, как старая древесина. Густые, темные брови, сросшиеся на переносице в вечном нахмуре. Широкий, туповатый нос. Глаза – темные, умные? Нет, не умные. Настороженные, как у лесного зверька, постоянно ожидающего капкана. И телогрейка – та самая, промасленная, темно-синяя, с оторванной пуговицей у ворота. Он застегивал ее у ворот, нервно озираясь.

Но теперь он растворился. Слился с сотнями других серых теней. Все они казались похожими – изможденные, закопченные жизнью и трубочной копотью, с одинаково пустыми или озлобленными глазами. Картузы, кепки, платки на головах женщин, вплетенных в этот поток. Мелькали бороды, усы, бритые затылки. Ничего уникального. Я вглядывался, цепляясь взглядом за каждое скуластое лицо, за каждую темно-синюю телогрейку. Вот один – похож! Нет, нос другой. Вот еще – но брови не те, светлее. Вот группа женщин – их лица были изрезаны усталостью глубже, чем у мужчин. Ага! Там, чуть левее, у самого края потока, мелькнула спина в синей телогрейке, мелькнули густые брови под козырьком картуза. Я рванулся вперед, едва не споткнувшись о железную балку, валявшуюся в грязи.

– Эй! – хрипло крикнул я, но мой голос потонул в заводском гуле. Рабочий не обернулся. Я пробивался сквозь редкую кромку толпы, толкаясь, получая в ответ сердитые взгляды и бормотание. Запах рабочего пота, дешевого махорочного дыма и чего-то кислого – немытых тел, голодного желудка – ударил в лицо. Я настиг его, схватил за рукав телогрейки. Ткань была грубой, липкой от какой-то грязи.

– Постой! – выдохнул я прямо ему в ухо.

Он обернулся. Глаза – темные, но не те. Узкие, хитрые. Лицо – не скуластое, а одутловатое. Полное незнакомца.

– Чего те? – буркнул он, дергая руку. – Отвали!

Я отпустил, отшатнувшись. Разочарование и паника схватили за горло. Где он?! Время утекало, как песок. Каждая секунда здесь – риск. Любой наблюдатель из охраны или, хуже, филер Седова, мог заметить меня – чужого, интеллигента в приличном, хоть и запачканном сюртуке, шляпе, суетящегося среди рабочих. Моя паранойя рисовала филеров повсюду: вот тот щуплый мужичок с записной книжкой у будки охраны? А этот высокий, в добротном пальто, слишком чистом для этих мест, наблюдающий за потоком? Его взгляд скользнул по мне, равнодушный? Или оценивающий? Я вжал голову в плечи, стараясь стать незаметнее.

Поток редел. Ворота вот-вот должны были захлопнуться для опоздавших. Отчаяние леденило кровь. Я уже готов был повернуть назад, признать поражение, когда… вот он! Как мираж. Он вышел из-за угла высокого, кирпичного здания котельной, видимо, отлучившись по нужде или за чем-то. Шел быстро, почти бежал, низко опустив голову, руки глубоко в карманах телогрейки. Тот самый нос. Те самые сросшиеся брови. Та самая оторванная пуговица! Сердце колотилось, как молот по наковальне. Энергия эгрегора, до сих пор сжатая в комок страха, рванула по жилам – не светом, а липким, горячим адреналином ярости и решимости. Мой.

Я оттолкнул от себя какого-то подростка с пустым взглядом и бросился наперерез. Он не видел меня, уткнувшись взглядом в грязь под ногами. Я вышел из тени сарая, встал у него на пути. Он чуть не врезался в меня, резко остановился, поднял голову. Глаза – темные, испуганные, точно такие, как в том переулке, встретились с моими. Узнал. Мгновенно. Лицо побелело под слоем грязи и копоти. Он резко рванулся назад, как пойманный заяц.

– Стой! – мой голос прозвучал хрипло, но с железной ноткой, которую я сам в себе не слышал давно. Не просьба. Приказ. Рука моя, действуя сама по себе, выстрелила вперед и вцепилась в грубую ткань телогрейки как раз у того места, где не хватало пуговицы. Хватка была мертвой. Я почувствовал под тканью его тонкую, костлявую руку, дрожащую как в лихорадке. Он дернулся, попытался вырваться, но я был ближе, отчаяние придавало силу. Я притянул его к себе, в тень между сараем и грудой мокрых, почерневших досок. Запах от него ударил – махорка, пот, дешевая водка вчерашняя и острый, звериный страх.