Чтение онлайн

Я вернулся в свою комнату. Теперь она не давила. Теперь в ней витало напряжение ожидания. Я механически начал собирать немногие вещи в дорожный саквояж – книги Варламова, их придется вернуть, больно смотреть, скромные туалеты, чертежи «Кристалла», ставшие теперь лишь памятником несбывшимся надеждам. Мысли путались: Варламов, Юлиана, Артём, злобный взгляд Голубева, ледяной гнев ректора, грязное лицо Меншикова… и Алиса. Всегда Алиса. Что она задумала? Какой «иной оборот»?

Усталость, физическая и душевная, наконец сломила адреналин. Я погасил лампу, рухнул на узкую кровать. Темнота и тишина не принесли успокоения. За окном гудел ночной Петербург, а в голове гудели вопросы и смутные надежды. Последней мыслью перед тем, как провалиться в тяжелый, беспокойный сон, было: Что она запустила?

Утро пришло серое и промозглое. Официально я еще не был исключен, формальности требовали времени, но запрет на занятия был абсолютным. Тем не менее, инерция и смутная надежда на чудо Алисы заставили меня одеться и выйти, как на обычные пары. Я шел по почти пустому в этот ранний час центральному коридору, ведущему к Главному залу, стараясь не встречаться ни с чьим взглядом.

И вот, повернув за угол, я замер.

Перед массивными дверями в Главный зал, у подножия мраморной лестницы, кипел небольшой, но невероятно громкий митинг. Человек тридцать студентов – в основном старшие, но были и младшекурсники, – стояли плотной группой. Они не скандировали, но шум возмущенных голосов заполнял высокие своды. В центре группы, стоя на нижней ступени лестницы, как на трибуне, была Алиса Ливен.

Она говорила. Ее голос, обычно сдержанный и ироничный, сейчас звучал звонко, страстно и невероятно убедительно. Она не кричала. Она вещала.

– …и мы закрываем глаза? – ее слова долетали до меня сквозь гул. – На то, что привилегия богатства и связей ставится выше таланта и справедливости? На то, что один студент, наследник золотых приисков, спровоцировавшийпоединок и использовавший гнуснейшийприем, зная о слабости противника, скорее всего, отделается легким испугом и взяткой? А другой, доказавший невероятную силу духа и мастерство, будет выброшен на улицу? Разве это Устав Академии? Разве это справедливость? Или это – лицемериесистемы, которая громко говорит о чести и знании, а на деле пресмыкается перед золотым тельцом?

Она увидела меня. Наш взгляды встретились через толпу. В ее светлых глазах не было ни капли сомнения, только холодная решимость и… едва уловимая искорка вызова.Вот что я запустила, Григорий. Вот твой "иной оборот".

Она не назвала имен, но все и так знали, о ком речь. Знавшие о дуэли подхватывали ее слова, передавали тем, кто не слышал. Ропот возмущения нарастал. Кто-то выкрикнул: «Позор!» Другой: «Где справедливость?» Появились листки – явно заранее заготовленные Алисой – с лаконичным, язвительным текстом о «двух мерах» и «золотом иммунитете».

Я стоял, прижавшись к холодной стене, не в силах пошевелиться. Стыд, неловкость, страх перед последствиями этого скандала боролись в нем с… благодарностью. Дикой, необъяснимой благодарностью к этой белокурой революционерке в очках, которая взяла мою судьбу в свои руки и превратила ее в знамя борьбы. Она использовала меня? Безусловно. Но в этот момент, глядя на ее вдохновенное лицо, на растущее недовольство студентов, я чувствовал лишь одно: я не один. И моя битва, пусть и проигранная в оранжерее, только началась.

Гул возмущения перед Главным залом нарастал, как морской прилив. Слова Алисы, точные и язвительные, как отточенные кинжалы, находили отклик. «Две меры!», «Где справедливость?», «Позор!» – эти возгласы уже не были единичными. Листки с её тезисами переходили из рук в руки. Я стоял, прижавшись к холодной стене колоннады, чувствуя, как стыд и неловкость смешиваются с каким-то странным, головокружительным ощущением силы.Она сделала это. Ради меня? Превратила мой позор в обвинение.

Именно в этот момент, когда волна недовольства достигла пика, массивные двери Главного зала распахнулись с грохотом, который на мгновение заглушил шум. На пороге, озарённые светом люстр изнутри, стояли две фигуры.

Ректор Корф. Его лицо, обычно выражающее аристократическую сдержанность, было темно от гнева. Глаза, как раскаленные угли, метали молнии. Рядом с ним, чуть сзади, – декан теологического факультета, отец Игнатий. Пожилой, седой, с добрыми, но сейчас крайне озабоченными глазами за стёклами пенсне. Его руки нервно перебирали чётки. Алиса была его студенткой, звездой 4-го курса, хоть и с репутацией «неудобной».

– Ливен! – голос ректора, усиленный магией или просто невероятной силой гнева, прокатился над толпой, мгновенно приглушив шум. – Немедленно прекратите этот… этот балаган! Сейчас же! Следуйте за мной!

Алиса не дрогнула. Она медленно повернулась к ним, ее осанка оставалась безупречной, белые волосы, залитые назад, казались короной в тусклом свете. «Ваше превосходительство, отец Игнатий, – её голос звучал удивительно спокойно и четко на фоне наступившей тишины. – Я лишь озвучиваю вопросы, которые задаёт себе каждый честный студент Академии. Вопросы о справедливости и равном применении Устава. Разве это запрещено?»

– Запрещено устраивать сборища, порочащие репутацию Академии и её руководства! – рявкнул ректор, сделав шаг вперед. – Ваши инсинуации, ваши намёки… Это неприемлемо! Сейчас же прекратите и следуйте!

Отец Игнатий поспешно заговорил, его голос дрожал от волнения: «Алиса, дитя моё, послушайся! Ты не понимаешь, во что ввязываешься! Это не путь! Иди с нами, обсудим всё спокойно и более приватно…» В его глазах читалась искренняя тревога за неё, желание увести от беды, как шаловливого, но талантливого ребёнка.

– Отец Игнатий, я благодарна за заботу, – Алиса слегка наклонила голову в его сторону, но взгляд её оставался непоколебимо устремлённым на ректора. – Но разве молчание перед лицом явной несправедливости – это путь? Разве лицемерие должно быть нормой в стенах, призванных воспитывать ум и честь?

Ректор Корф, казалось, вот-вот взорвется. «Последнее предупреждение, Ливен! Именем Устава…»

Он не договорил. Из-за его спины, из сумрака зала, бесшумно выдвинулись две фигуры в строгих темно-серых мундирах. Охранка.Их лица были каменными, глаза – пустыми, как у рептилий. Они прошли мимо ректора и отца Игнатия, словно не замечая их, и направились прямо к Алисе.

Ректор и декан теологии замерли, будто столкнулись с невидимой стеной. На лице Корфа ярость сменилась на мгновение растерянностью и… тревогой? Он явно нехотела их вмешательства. Отец Игнатий ахнул, поднеся руку к губам.

– Гражданка Ливен Алиса Викторовна, – произнёс один из серых господ, его голос был безжизненным, как скрип пергамента. – Вам надлежит проследовать с нами для дачи объяснений по факту организации несанкционированного сборища и распространения материалов, содержащих признаки подрыва авторитета государственных институтов. Прошу вас.

Это было не приглашение. Это был приказ. Формулировки звучали как гвозди в крышку гроба.

Алиса лишь слегка приподняла подбородок. Ни тени страха. Только холодное презрение в её светлых глазах. «На основании чего? Я лишь задавала вопросы.»