Чтение онлайн

Он не стал слушать возможные возражения. Просто отвернулся к окну, его фигура выражала окончательную отстраненность. Это был не скандал. Это был приговор. Разрыв. Дверь лаборатории закрылась за мной с тихим, но безжалостно-финальным щелчком. Последняя твердая опора ушла из-под ног.

Юлиана же не просто избегала меня – она выстроила невидимую, но непреодолимую стену. Я видел её мельком в библиотеке – она сидела с подругой, низко склонившись над книгой, но чувствовалось, как напряжены её плечи. Наши взгляды встретились случайно в столовой – её зеленые глаза, обычно такие ясные, метнули в мою сторону холодную, отточенную как лезвие искру, прежде чем резко отвернуться. Она не отвечала на мои робкие попытки поймать её взгляд, на мои записки. Её молчание было громче крика.

И вот, спустя два дня после ареста Алисы, она сама нашла меня. Вернее, перехватила в узком, полутемном переходе между старым корпусом и библиотекой, где мы когда-то случайно встретились. Она стояла, заслонив собой путь, ее фигура в строгом платье казалась высеченной из мрамора в сумраке. Запах цитруса и дыма был резче обычного.

– Гриша.
– Ее голос был низким, без приветствия, как тогда перед дуэлью.

– Юлиана… – начал я, но она резко перебила.

– Забавно, – произнесла она, и в ее голосе зазвенела ледяная, язвительная нотка, которой я раньше не слышал. Она смотрела не прямо на меня, а куда-то в район моего воротника, ее губы были плотно сжаты.
– Всё это. Дуэль. Исключение. Охранка.
– Она сделала маленький шаг вперед.
– И твоя…благодетельницав центре всего. Очень вовремя подоспела со своим митингом. Очень… жертвенно.

– Юлиана, она пыталась помочь! – вырвалось у меня, хотя я тут же понял, что это ошибка.

– Помочь? – она коротко, беззвучно рассмеялась. Ее глаза, наконец, поднялись на меня, и в них горел холодный, огонь, смешанный с болью и чем-то еще – той самой подозрительностью, что я видел после ареста Алисы.
– Да, конечно. Помочь. Своими методами. Рискуя всем. Для тебя.
– Она произнесла последние два слова с особым, ядовитым ударением.
– Очень трогательно. И очень… характернодля неё. И для тебя, как оказалось.

– Что ты хочешь этим сказать? – спросил я, чувствуя, как нарастает гнев от несправедливости ее тона, но и понимая ее боль.

– Хочу сказать, что ты, Гриша, очень избирателен в том, чьи предупреждения слушаешь! – ее голос дрогнул, выдавая прорвавшиеся эмоции, которые она явно пыталась сдержать.
– Варламов тебя предостерегал – не слушал. Я тебя умоляла не идти на эту дуэль – не послушал. Но вот она… – Юлиана кивнула в сторону кабинета ректора, где, как мы оба знали, могла быть Алиса, – …она шепнула тебе что-то на ушко в тумане, и ты пошел у нее на поводу? Прямо в петлю? И затянул ее за собой?
– Она покачала головой, и в ее взгляде промелькнуло что-то похожее на жалость, тут же задавленное волной обиды.
– Какая глубокая связь должна быть между вами, чтобы она так рисковала? И чтобы ты так доверчиво… следовал?

Она не ждала ответа. Ее слова висели в воздухе тяжелыми обвинениями. Ревность, подозрения о природе моих отношений с Алисой, горькое разочарование в моей рассудительности – всё смешалось в этом взрыве.

– Между нами нет ничего, о чем ты думаешь, – попытался я сказать твердо, но это прозвучало слабо.

– О, конечно! – ее ирония была убийственной.
– Просто совпадение. Просто она такая… альтруистка. Готовая ради тебя идти под арест Охранки.
– Она резко выдохнула, словно сбрасывая груз.
– Знаешь что, Григорий? Мне жаль. Жаль тебя. Жаль её. Жаль, что ты не увидел, куда идешь, пока не рухнул. Но разбираться в твоих…связях… у меня больше нет ни сил, ни желания. Держись. Как знаешь.

Она резко развернулась, ее платье свистнуло по воздуху, и Юлианна зашагала прочь быстрыми, отрывистыми шагами, не оглядываясь. Она унесла с собой последние крохи тепла и понимания, оставив меня в промозглом холоде перехода с ледяным комом обиды и вины под сердцем. Ее стена стала непроницаемой.

Остался только Артём.Он приходил, как верный пес, принося с собой бутылку терпкого портвейна и свою неуклюжую, но искреннюю поддержку. Он матерился на Голубева, охранку, "эту дуру Юльку", ломал сухари и разливал вино.

– Чертов цирк, Гриш и клоуны дегенераты! Всё против тебя! Но держись, брат! Мы что-нибудь придумаем! Может, к ректору вломимся? Вдвоем? Или… письмо в газету?!
– Его идеи были наивны, как у ребенка, но его присутствие, его непоколебимая вера в то, что "всё образуется", были единственным огоньком в кромешной тьме. Он был последним бастионом.

Именно Артём, на третий день после ареста Алисы, ворвался ко мне, запыхавшийся, с глазами, полными невероятного изумления.

– Гришка! Ты сидишь? Сядь! Не поверишь! Меншиков! Этот… этот… – он тщетно искал подходящее ругательство, махая руками. – Меншиков проклятый! Только что от Винберга! Его адъютант, Сенька, мой земляк, проговорился! Меншиков вчера вечером к ректору рванул! Сразу после того, как его папашины стряпчие, видать, золотом всё замазали для него! И заявил!

– Заявил что? – я встал, сердце замерло.

– Да сядь ты, ты упадёшь сейчас. Ультиматум! Чистой воды! Сказал: либо исключают насобоих, либо не исключают никого! Никаких 'Грановский – вон, а Меншиков – остаётся'! Либо два клена, либо ни одного! Понимаешь?!

Я остолбенел. Это не укладывалось в голове: "Зачем?! Он же меня ненавидит! Он сам всё затеял!"

– Честь! – выпалил Артём. – Честь, говорит, не позволяет! Не может он, мол, благородный дворянин, принять снисхождение, пока его противник наказан! Это, говорит, ниже его достоинства и пятнает честь рода!
– Артём фыркнул, но в его голосе сквозило какое-то невольное, изумленное уважение.
– Винберга, говорят, чуть апоплексический удар не схватил! Орал, что он сумасшедший, но всё же потом хвалил достойный поступок! А Меншиков – как скала! Говорит: «Мой вызов, моя дуэль, моя ответственность. Исключение Грановского без меня – публичное признание моей неполноценности. Этого я не потерплю».

Я молчал, пытаясь переварить этот абсурд. Меншиков. Враг. Тот, кто едва не убил меня, играя на моем страхе. Он… вступился? Пусть движимый не благородством души, а чудовищно раздутым, гипертрофированным чувством сословной чести и гордыни. Пусть лишь для того, чтобы не запятнать свой драгоценный статус неравным исходом. Но факт оставался фактом: его упрямство, его аристократическое чванство давали мне неожиданную, призрачную, но надежду. Его ультиматум был щитом, который Голубев пока не мог пробить, не рискуя разозлить влиятельного молодого аристократа и его еще более влиятельного отца.

– Он… он дал мне шанс? – прошептал я, больше самому себе.

– Шанс?! – Артём возмущенно всплеснул руками.
– Да он себя выгораживает! Чтоб не подумали, что его, князя, пожалели, а тебя, босоту, вышвырнули как щенка! Но… – он понизил голос, – но да, Гриш. Факт: пока он уперся рогом, Голубев со своей комиссией не посмеет тебя исключить втихаря. Не нарушив слово, данноеМеншикову. А это сила. Древняя, тупая, аристократическая сила, непоколебимая сила.

Я посмотрел на Артёма, потом в окно, где уже сгущались вечерние сумерки. В груди, сжатой тисками отчаяния, что-то дрогнуло. Не радость. Не облегчение. Горькое изумление перед причудливыми законами этого мира. Единственный, кто сейчас по-настоящему защищалменя от системы, был мой злейший враг. Защищал не из милосердия, а из своего искривленного, но незыблемого для него кодекса аристократической чести.

– Спасибо, Артём, – сказал я тихо. – За весть.

Он хмыкнул, наливая себе остатки портвейна. "Не за что. Просто честь у нас, – штука мудреная. Иногда даже полезная." Он сделал глоток. "Но не обольщайся, Гриш. Пока Алиса у серых, пока Голубев точит перо, а Юлька… – он махнул рукой, – пока всё висит на этом самом аристократическом упрямстве Меншикова. А это, брат, ненадежная опора."

Он был прав. Передышка, купленная дерзостью Алисы и сословной спесью моего врага, была хрупкой, как первый лед. Петля все еще была на шее. Но теперь в ней появилась одна тонкая, невероятная нить – нить "чести" Меншикова. И за нее нужно было цепляться изо всех сил, пока Охранка не перерезала все остальные. Время, данное Алисой, истекало. Действовать нужно было немедленно. Но вопрос оставался открытым: как?