Чтение онлайн

Мы рванули дальше, вглубь лабиринта задворок, оставив за спиной клокочущий котел площади. Крики, стук копыт, удары, два молодых голоса – один хриплый, захлебывающийся яростью , другой – тонкий, полный боли и ужаса. Их заглушал рев толпы и методичный свист нагаек. Колесо провернулось. Остановилось. Раздавило всех, кто стоял на моём пути.

Мы выбежали на пустынную, узкую улицу, освещенную лишь одним мигающим газовым фонарем. Где-то далеко, за спиной, еще доносился приглушенный гул бойни, но здесь было тихо. Мертво. Только наши хриплые вздохи, прерывистый стон Чижова и всхлипывания Оли нарушали гнетущую тишину. Фонарь через дорогу мигал, будто подмигивая цинично, освещая струйки пара от нашего дыхания. Оля прислонилась к холодному, облупленному забору, вся дрожа крупной дрожью. Ее платок съехал, каштановые волосы растрепались, прилипли ко лбу и щекам. Лицо было мокрым от слез, грязи и – я заметил – брызг чужой крови на подбородке. Она смотрела на меня. Не с упреком. С вопросом. С надеждой. С тем же слепым, безрассудным доверием, что и в ее уютной комнатке под крышей. Доверием к спасителю.

– Григорий… – прошептала она, задыхаясь, голос сорвался в истерической дрожи. – Иван… Вадим… Они же… Их… – Она не могла договорить, сжалась, обхватив себя руками, будто от холода, которого не было.

Я подошел, шаг за шагом, костыль глухо стучал по мерзлой земле. Взял ее холодные, дрожащие руки в свои. Смотрел прямо в ее серо-зеленые глаза, полные страха, слез и ожидания спасения. От меня. Железо внутри сжалось холоднее самого лютого февральского ветра. Но лицо оставалось спокойным. Твердым. Лицом лидера.

– Они отвлекли, Оля, – сказал я тихо, но так, чтобы слышал Николай, тащивший Чижова. Голос – скала посреди шторма. – Отвлекли внимание, огонь на себя, чтобы мы могли уйти. Чтобы кружок не погиб весь. Чтобыделожило. Они… герои. – Слова падали, как тяжелые, кованые гвозди. Ложь, обернутая в фольгу подвига. Горькая, необходимая, цементирующая власть. – Теперь наша очередь. Держаться. Работать. Ради них. Ради будущего.

Она всхлипнула, глухо, как раненый зверек, кивнула, не в силах говорить. Потом внезапно прижалась лбом к моему плечу, ища опоры, защиты. Доверяла. Всегда. Николай стоял, оперевшись о забор, мрачно смотрел в темноту, сжимая кулаки так, что костяшки побелели. На его скуле темнел синяк. Чижов тихо стонал, обхватив голову руками, его тщедушное тело сотрясали судороги страха.

Я обвел их взглядом. Выжившие. Израненные. Испуганные. Потерявшие товарищей. Смотрящие на меня. Без Демикина с его опасной горячностью. Без сомневающегося щупляка Вадима. Ядро. Послушное. Управляемое. В сумраке пустынной улицы, под мигающим фонарем, пахло гарью, кровью, потом и победой. Горькой. Липкой. Как сажа на пальцах после пожара, сжегшего все старое.

– Идем, – приказал я, отпуская Олю, но давая ей опереться на мою руку. Голос не терпел возражений. – Быстро. Пока не перекрыли квартал. Николай, поддержи Чижова. Оля, держись.

И повел их дальше. В темноту. В будущее. Построенное на крови и предательстве. Костыль отстукивал мерный такт по мерзлой земле: Тук. Тук. Тук. Отсчитывая шаги в новую, еще более глубокую пропасть. Но теперь – мою. И моих верных.

Мы петляли по лабиринтам промозглых улиц и вонючих дворов-колодцев больше часа. Каждый шаг отдавался болью в ноге, каждый шорох за углом заставлял сердца колотиться чаще. Чижов почти обвис на плече Николая, его ноги волочились, дыхание было прерывистым, как у загнанной собаки. Оля шла рядом, крепко держась за мою руку, ее пальцы все еще ледяные, а плечи вздрагивали от подавленных рыданий. Николай молчал, но его тяжелые шаги и хмурый взгляд, блуждающий по темным окнам, говорили о ярости и беспомощности. Запах страха витал вокруг нас гуще вечернего тумана – кислый, животный.

Наконец, знакомый облупленный фасад вырос из темноты. Спасительный подъезд. Мы почти ввалились внутрь, сбившись в кучку у скрипучей лестницы. Запах капусты и мышей, вечный спутник этого дома, на миг показался уютным. Поднимались медленно, прислушиваясь. Тишина. Только наши шаги да стук костыля по шатким ступеням. Дверь в комнату Оли отворилась с привычным скрипом.

Внутри было холодно. Печурка-голландка в углу давно потухла. Тусклый свет одинокой керосиновой лампы, стоявшей на столе, отбрасывал дрожащие тени на побеленные стены. Воздух был спертым, пахнул остывшей пылью и чем-то затхлым. Книги на полках стояли неровно, как будто их торопливо ставили обратно. Узкая кровать была не заправлена, лоскутное одеяло сбито в комок. На столе – пустая кружка и тарелка с засохшими крошками. Уют, теплившийся здесь прежде, испарился, оставив после себя лишь оболочку – маленькую, бедную, пронизанную страхом и усталостью.

– Садитесь… – прошептала Оля, машинально скидывая платок. Ее движения были заторможенными, как у лунатика. Она потянулась к печке, потом вспомнила, что дров нет, и опустила руки. Беспомощно огляделась. – Чай… сейчас поставлю…

– Не надо, Оль, – сказал я, опускаясь на единственный стул. Боль в ноге наконец заявила о себе в полный голос. – Присядь. Отдышись.

Николай почти бросил Чижова на табурет у двери. Тот съежился, уткнув лицо в колени, тихонько постанывая. Николай сам прислонился к стене, скрестив руки на груди. Его лицо в полумраке казалось высеченным из камня – сжатые губы, глубокие тени под глазами, синяк на скуле, теперь отчетливо проступивший. Он смотрел в одну точку на полу, но взгляд был острым, как заточенный нож.

Тишина повисла тяжко. Давящая. Прерываемая только тиканьем старых часов с маятником на стене и прерывистым дыханием Чижова. Страх преследования медленно отступал, сменяясь оцепенением, шоком от увиденного и содеянного. Оля стояла посреди комнаты, обхватив себя руками, будто замерзла. Ее глаза, опухшие от слез, блуждали по стенам, не находя пристанища. Она поймала мой взгляд.

– Григорий… – голос ее сорвался. – Что теперь? Иван… Вадим… Охранка… Они же все расскажут… Нас найдут…

– Не найдут, – ответил я твердо, опираясь руками на костыль, стоявший рядом. Голос звучал спокойно, уверенно. Как у человека, который знает. – Они не видели, куда мы скрылись. Петляли долго. След простыл. Главное – не паниковать. Не делать глупостей.

Николай мрачно хмыкнул, не отрывая взгляда от пола.– Не паниковать? После этого? – Он резко выпрямился. – Демикина схватили! Вадима! На наших глазах! Жандармы! А мы… мы сбежали. Как крысы.

– Мы выжили, Коля, – поправил я, глядя ему прямо в глаза. – Чтобы бороться дальше. Чтобы их жертва не была напрасной. – Слова о жертве давили на грудь гирей, но я произнес их четко, вкладывая в них нужный смысл. – Кружок уцелел. Ядро. Это главное.

Оля кивнула, ухватившись за эту мысль, как утопающий за соломинку.– Да… да, Григорий прав. Мы должны… держаться. Работать. Ради них. – Она подошла к столу, трясущейся рукой поправила фитиль в лампе. Пламя выровнялось, стало чуть ярче, отбрасывая более четкие тени.

Чижов поднял голову. Его лицо было серым, изможденным, глаза – огромными, полными немого вопроса.– Работать? – прошепелявил он. – Как? Кругом слежка… Нас ищут… Кружок… нас четверо…

– Пятеро, – автоматически поправила Оля, глядя на меня. В ее взгляде – все та же слепая вера.

– Четверо активных, – уточнил я. – Чижов прав. Кружок обескровлен. Ослаблен. После такого удара… – Я сделал паузу, давая осознать масштаб потерь. – Нам нужны новые силы. Свежая кровь.

Тишина стала еще громче. Николай медленно перевел на меня тяжелый, недоверчивый взгляд. Чижов заморгал, будто не понял. Даже Оля замерла, рука застыла над лампой.

– Новые… силы? – Николай произнес слова с усилием, как будто они были написаны на незнакомом языке. – Вербовать? Сейчас? После… после сегодняшнего? Когда Охранка рыщет, вынюхивает? Ты же сам, Грановский! Ты же был против! В библиотеке! Ты Демикина останавливал! Говорил – осторожность, конспирация! А теперь… вербовка?

Я встретил его взгляд. Не отводя глаз.– Тогда кружок был цел. Силен. Демикин рвался в бой, не думая. Сейчас все иначе. Мы – горстка. Нас выбили из колеи. Нам нужны надежные люди, чтобы восстановить сеть, связи. Чтобы продолжить дело. – Я сделал еще одну паузу, решающую. – Иван… он бы понял. Он сам бы рвался вербовать новых бойцов после такого удара. Чтобы ответить. Чтобы не сдаваться.