Чтение онлайн

– Я... изучу, профессор, – сказал я, чувствуя, как холодная сталь целеустремленности снова сжимается внутри, вытесняя остатки сомнений и угрызений. – Очень перспективное направление.

– Отлично! Отлично! – Варламов сиял. – Не теряйте времени! Я займусь подготовкой нового эксперимента! Мы должны зафиксировать этот эффект снова и измерить все параметры! С вашими расчетами... – Он уже отвернулся, бормоча что-то о калибровке спектрометра, погружаясь в свой мир искр, проводов и грандиозных идей.

Я стоял среди гудящей лаборатории, сжимая в руках стопку бумаг – расчеты для охранки и чертеж пути к истинной силе. Холод под ребрами сменился знакомым, острым, как лезвие, ощущением вызова. Игры усложнялись. Ставки росли. Кровь Демикина и Вадима была лишь первым взносом. Тук. Тук. Тук. – уже не молоток и не счетчик. Это был мерный стук моего сердца, бьющегося в такт новому витку спирали. В такт пропасти, которая звала глубже. Но теперь у меня в руках был не только костыль. Теперь у меня были формулы. И ключ.

За дверью лаборатории ждала Юлианна. Ждала прогулки. Простой, человеческой радости. Я посмотрел на тяжелые, пахнущие мастикой листы в руках. Наука требовала жертв. Всех жертв. Я глубоко вздохнул и вышел в коридор, навстречу рыжей девушке и новой лжи. Бумаги с расчетами прижимались к груди, как щит. И как меч.

Дни спрессовались в единый поток цифр, символов, бесконечных линий графиков, что сползали с края стола и покрывали пол вокруг койки в моей каморке. Бумаги Варламова. Они поглотили меня целиком, как черная дыра, затягивающая свет. Мир сузился до побеленных стен, скрипучего стула, стола, заваленного исписанными листами, и тусклого, вечно коптящего пламени керосиновой лампы. Ее колеблющийся свет бросал гигантские, пляшущие тени от стопок бумаг, превращая комнату в пещеру затворника-алхимика.

Пахло мастикой, чернилами, пылью и – все сильнее – потом и немытыми простынями. Я забывал есть. Будильник на тумбочке давно замолк, его завод кончился, а я и не заметил. Время текло по иным законам – законам дифференциальных уравнений, тензорного анализа, теории стабильности нелинейных систем. Я жил в пространстве между строчками, где каждая интегральная кривая была дорогой к откровению.

Микро-паттерн Варламова… Самоорганизация эфирного поля на грани коллапса… Я разбирал его на атомы мысли, прослеживая каждую колебательную моду, каждую флуктуацию энергии. Мои собственные формулы стабилизации кристаллической решетки для «Кристалла», изначально призванные создавать надежные аккумуляторы магической силы для военных нужд , обретали вдруг пугающую, грандиозную глубину. Они были не просто инструкцией по сборке батарейки. Они были… ключом.

Я видел это с кристальной ясностью математика, для которого мир – это уравнения. Уравнения Варламова описывали рождение порядка из хаоса. Мои уравнения – удержание этого порядка, стабилизацию возникшей структуры. Сочетая их, адаптируя, вводя поправки на нелинейность и обратную связь… Теоретически… Теоретически можно было не просто продлить жизнь микро-эгрегору. Можно было создать его. С нуля. Запрограммировать. Не гигантский, многовековой монстр вроде христианского эгрегора, питаемый миллионами молящихся, а небольшой, управляемый, искусственный. Сфокусированный на конкретной идее, задаче, эмоции. Источник силы, не зависящий от веры толпы, а подконтрольный одному разуму. Моему разуму.

Мысль была настолько оглушительной, что я откинулся на спинку стула, зажмурившись от внезапной усталости и головокружения. Сила. Настоящая сила. Не грубая мощь стихий, как у Демикина, не хлипкие огненные стрелы Вадима. Что уж там, даже не мои эфирные заклинания, которые на голову превосходили даже Меншикова. Фундаментальная власть над самой тканью магической реальности. Власть, о которой Петров с его нагайками и Седов с его сыскным отделением не могли и помыслить. Ключ лежал здесь, на этих покрытых формулами листах, в моей голове. И я никому, никому не собирался его отдавать. Ни Варламову с его наивным восторгом первооткрывателя, ни тем более Седову.

Но Варламову нужно было что-то сказать. Ему нужен был отчет, прогресс, оправдание его энтузиазма. Я взял чистый лист и начал писать. Твердым, четким почерком. Сухим языком математика. Да, связь между стабилизацией материального носителя, кристалла, и устойчивостью энергетического паттерна прослеживается. Да, мои методы могут потенциально увеличить время жизни паттерна на порядки. Но. Тут я сделал паузу, выбирая слова, которые звучали бы убедительно и отводили от истины. При попытке масштабирования системы, при увеличении энергии или сложности паттерна до уровня, скажем, практического применения, возникают неустранимые на данном этапе флуктуации обратной связи. Энергетический паттерн начинает взаимодействовать сам с собой, порождая нестабильные гармоники, которые неизбежно приводят к коллапсу всей структуры. Потребуются фундаментальные прорывы в теории нелинейных резонансов или… тут я позволил себе легкую, почти мечтательную нотку… открытие новых принципов сдерживания энтропии в магических полях. Пока это тупиковая ветвь для практики, профессор. Но феноменологически – безумно интересно!

Я перечитал написанное. Звучало убедительно. Научно. И указывало путь в тупик. Достаточный, чтобы удовлетворить пытливый ум Варламова и отвадить от опасных вопросов. Он примет это. Он любил тупики – они бросали вызов.

Когда я наконец выбрался из своей пещеры, чтобы отнести отчет в лабораторию, мир показался ослепительно ярким и чужим. Ноги подкашивались не только от остаточной слабости, но и от непривычки ходить. Воздух, холодный и влажный, пахнувший снегом и угольной гарью, обжег легкие. Варламов встретил меня с распростертыми объятиями, едва не опрокинув хрупкий спектрометр.

– Грановский! Боже мой, вы выглядите как призрак! Но какая работа! – Он лихорадочно пролистал мой отчет, бормоча: «Флуктуации обратной связи… Гармоники… Да, да, логично… Энтропия… О, как точно подмечено!» Он поднял на меня сияющие глаза. – Тупик? Возможно! Но какой элегантный, какой научный тупик! Это дает пищу для десяти новых диссертаций! Мы продолжим! Обязательно продолжим! Камера №4 уже почти готова для нового цикла экспериментов!

Его радость была чистой, незамутненной. Он не видел ключа. Он видел прекрасную головоломку. И в этом была его безопасность. И моя. Мы говорили еще час, обсуждая технические детали, возможные модификации установки. Научный азарт на время заглушил гул тревоги, вечно живший под ребрами. Здесь, среди гудящих машин и пахнущих озоном схем, я мог почти забыть, кто я и что сделал. Почти.

Вышел из Физического корпуса поздно. Сумерки уже сгустились в настоящую ночь, прорезаемую редкими желтыми пятнами газовых фонарей. Морозец щипал щеки. Я решил пройтись, хотя бы до конца улицы и обратно, чтобы проветрить голову, набитую формулами и притворством. Шаг был еще не совсем уверенным, но костыль остался в комнате. Только легкая, едва заметная хромота напоминала о прошлом. Я шел, глядя под ноги, на тротуар, выложенный крупными, скользкими от наледи камнями, вдыхая колючий воздух.

– Барин! Позвольте копеечку на хлебушек… – хриплый голос раздался у самого плеча.

Я вздрогнул, отшатнувшись. У стены, в глубокой тени между двумя фонарями, стоял дворник. Невысокий, сгорбленный, в рваном тулупе и валенках, обмотанных тряпьем. В руках – деревянная лопата. Лицо скрывал воротник и шапка-ушанка, надвинутая на лоб. Обычная картина для петербургской ночи.

– Нет мелочи, – буркнул я автоматически, стараясь обойти его.

Он неожиданно шагнул в сторону, преграждая путь. Не агрессивно. Скорее, навязчиво.