Чтение онлайн

Он смотрел на меня долго. Молчание висело между нами, густое, как смрад подвала, пропитанное недоверием и скрытой угрозой. Гул генераторов казался громче. Я чувствовал, как холодная испарина выступает на спине под сюртуком, несмотря на внутреннее тепло. Его восковое лицо было нечитаемо. Потом он медленно кивнул. Один раз. Коротко.

– Хорошо. «Вечный покой». – Он произнес это как приговор бюро. – У вас есть еще неделя, Грановский. Не на раскачку. Не на вдохновенные беседы с новобранцами. – Он подчеркнул последнее слово, и мне показалось, что его взгляд стал чуть острее. – На результат. На имя приемщика. На маршрут следующей перевалки. На что-то осязаемое. – Он поднялся из-за стола, плавно, как тень. – Не разочаруйте меня. Последствия… вы их уже видели. И помните. Отлично помните.

Это не было вопросом. Это был факт. Высказанный с ледяной простотой. Он не стал ждать ответа. Просто принялся писать что-то, не глядя на меня, не ожидая, когда я уйду. Его присутствие давило, как физическая тяжесть, пытаясь сломить ту внутреннюю опору, что давал эгрегор. Наслаждался моим дискомфортом, моей вынужденной покорностью.

Я встал. Сделал неглубокий, формальный поклон.

– Понял, капитан. Результат будет.

Он не ответил. Только его взгляд, холодный и всевидящий, проводил меня до двери. Я вышел в коридор, в этот стерильный ад желтого света и гудящих стен. Дверь кабинета мягко закрылась за моей спиной. Я сделал шаг, потом другой. Ноги несли меня к выходу автоматически. Внутри бушевало противоречие: прилив силы от удачно проведенного разговора, от того, что избежал немедленной расправы, и леденящий холод от взгляда Седова, от его последних слов. Он что-то заметил. Не понял, что именно, но заметил изменение. И это делало его еще опаснее. Он чувствовал добычу, которая начала вырываться. Это его забавляло? Или раздражало?

Запах улицы, вонючий и живой, ударил в лицо, когда я выбрался наружу. Я жадно вдохнул, пытаясь вытеснить из легких формалиновую вонь Гороховой. Одна неделя. Одна проклятая неделя, чтобы превратить намек на правду в осязаемый результат. Чтобы найти имя в «Вечном Покое». Чтобы не занять место в том подвале под раскачивающейся лампой. Энергия эгрегора ответила на вызов горячей волной решимости. Игра в кости продолжалась. Ставки выросли до небес. И выйти из нее было уже невозможно. Только вперед. Глубже в тень. С теплом украденной веры в груди и ледяным взглядом капитана Седова, впившимся в спину.

Холодный воздух вонял гарью, снежной грязью и чем-то кислым, что несло от каналов. Я стоял на Гороховой, спиной к желтому, выжигающему глаза свету окон второго этажа, и втягивал эту вонь, как утопающий – глоток воздуха. Каждый вдох обжигал легкие, вытесняя формалиновую стерильность кабинета №37, но не мог выжечь изнутри ледяное прикосновение взгляда Седова. Не разочаруйте меня. Последствия… вы их уже видели. Слова висели в ушах, сливаясь с гудящим в костях гулом генераторов из-под земли. Неделя. Семь дней. Песчинки в песочных часах, перевернутых рукой капитана, сыпались с неумолимой скоростью. Тук-тук-тук – отбивало сердце, но теперь этот ритм был не отсчетом к казни, а дробью солдатского сапога по мостовой, преследующей меня.

Нога не болела. Тело было натянуто, как струна, наполнено странной, чуждой энергией. Эгрегор. Мой маленький, ворованный источник. Его тепло пульсировало под ребрами, тупым, настойчивым жаром, пытаясь согреть ледяной комок страха, сжавшийся в животе. Он давал ясность – почти болезненную, – но не давал ответа. Только подчеркивал безвыходность. Пять новобранцев. Станок Оли. Ритуалы Чижова. И – «Вечный Покой». Тупик. Я знал контору. Знакомый запах ладана, воска и чего-то тяжелого, спертого – запах смерти, замаскированный под благопристойность. Знакомый гроб, холодное дерево под спиной, леденящий ужас, когда я, затаив дыхание, лежал под крышкой, прижав к груди украденную книгу в коленкоровом переплете, а чьи-то шаги гулко отдавались в полупустом зале. Знакомо было и чувство победы, когда я сунул эту книгу под бесстрастный ледяной взгляд Седова. Вот, капитан. Доказательство. Канал.

Но это было все. Книга. Без имени. Без лица. Без цепочки. Как будто она материализовалась в гробу сама собой. Кто принес? Кто принял? Кому предназначалась? Контора была лишь дверью. Запертой наглухо. И ключа у меня не было.

Я зашагал, не разбирая направления. Ноги сами несли меня прочь от Гороховой, в лабиринт знакомых и чужих улиц. Снег, смешанный с грязью, чавкал под сапогами. Фонари бросали на тротуары длинные, искаженные тени. Петербург сжимался вокруг, как гигантская, промерзшая ловушка. Энергия эгрегора толкала вперед, требовала действия, но куда? Кружок вышел на «Вечный Покой»? Мысль вертелась навязчиво. Нет. Не мы. Нас вывели.

Кто? Кто протянул Алисе эту ниточку? Чей шепот довел ее до порога похоронного бюро на окраине города? В памяти всплыл ее образ – резкий, как удар ножом. Не лицо даже – запах. Тяжелые, дурманящие духи с нотой орхидеи, которые она любила. Запах роскоши и тайны, окутывавший ее, как вуаль. И этот взгляд – оценивающий, знающий себе цену, всегда чуть свысока. Она знала Петербург, знала людей. Она была магнитом для опасных связей. Преподаватели? Кто из них мог быть тем самым куратором? Старый Бартенев с его тихими манерами и библиотекой необычных книг, спрятанной за ширмой с китайскими драконами? Или резкая, как сталь, Зинаида Федоровна с кафедры артефакторики, чьи лекции о подавлении вольной магии, по словам Оли, всегда звучали как скрытый призыв к бунту?

Нужно было копать. И копать быстро. Я свернул в подворотню, ведущую к заднему входу Академии. Тень здесь была гуще, запах помоек – острее. В кармане сюртука лежал ключ от черного хода в артефакторий. Чижов. Он мог знать. Или не знать. Но спросить надо. Он был рядом с Алисой в последние недели, дрожал как заяц, но был рядом.

Нашел его в полутемной аудитории для практических занятий по метафизике следов. Он сидел за столом, уткнувшись в разлинованный лист, испещренный дрожащими символами – стилизованными кулаками, цепями, кругами с точками. Его пальцы были в чернилах, волосы всклокочены, а глаза, поднятые на меня, отражали привычный ужас, смешанный с чем-то новым – напряженным любопытством.

– Григорий? – Он вскочил, чуть не опрокинув склянку с тушью. – Я… я работал над символами для печати. Для воззвания. Оля просила… – Он замялся, его взгляд скользнул по мне, задержался на мгновение дольше обычного. Я чувствовал его метамагическую щупальце – робкое, дрожащее, будто изучающее меня внутренним взором, – пытавшееся коснуться той самой ауры, что, как он подозревал, вибрировала вокруг меня. Он быстро отвел глаза, сглотнув.

– Садись, Вася, – сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, по-деловому. Я присел на соседний стул, ощущая холод дерева даже сквозь сукно. – Не о символах. О другом. «Вечный Покой». Помнишь, как мы… как Алиса вышла на эту контору? Кто ей подсказал? Кто был связным?

Его лицо исказилось от искреннего недоумения, смешанного со страхом, что его заподозрят в утаивании.

– Я… я не знаю, Григорий. Честное слово! Ливен… она была скрытной, ты же и сам знаешь - просто сказала однажды после собрания: «Есть точка.». И все. Никто потом не ходил, не смотрел…

Он был чист. Глаза не лгали. Только страх и растерянность. Тот самый страх, что мешал ему до конца поверить в «общий» эгрегор, но и мешал задать вопросы. Удобно. Но сейчас бесполезно.

– А преподаватели? – настаивал я. – С кем из них она общалась особенно? Кто мог… знать о таких вещах? Бартенев? Федорова? Да хоть отец Игнатий

Чижов замотал головой, чуть не сбивая очки.

– С Бартеневым она спорила о символизме… на семинарах. А Зинаида Федоровна… та даже не замечала Алису, кажется, даже не знала её. Нет… я не помню ничего такого. Она была… осторожна. Со всеми. – Он замолчал, потом робко добавил: – Может… может, не из Академии? Может, кто-то со стороны? Знакомый ее… светский?

Раздражение, острое и бесплодное, кольнуло под ложечкой. Эгрегор ответил едва заметным усилением пульсации – как будто подгонял. Я встал.