Чтение онлайн

Она развернулась и пошла прочь, рыжие волосы яростным пламенем колыхнулись за спиной. Каблучки отчаянно застучали по каменному полу. Артем растерянно посмотрел ей вслед, потом на меня.

– Гриш… ну что ты? Она же просто…

– Знаю, – перебил я. Знаю. Все знаю. И виноват. И не могу ничего изменить. Глыба усталости, настоящей, физической, обрушилась на плечи. Энергия эгрегора вдруг показалась мертвым грузом, неспособным согреть эту внутреннюю мерзлоту.

– Артем… – я с трудом поднял на него глаза. – У тебя… портвейн остался? Тот, дешевый, кислый?

Комната Артема на третьем этаже общежития стихийников была такой знакомой: хаос книг, схемы элементалей на стенах, запах озона и пергамента. Мы сидели молча. Я – на жестком стуле у окна, он – на кровати, поджав длинные ноги. Бутылка дешевого портвейна, красно-коричневая, как старая кровь, стояла на табуретке между нами. Два граненых стакана.Кислятина обжигала горло, не принося ни тепла, ни забвения. Артем пытался говорить о глупостях. О том, как Зинаида Федоровна сегодня на практикуме чуть не спалила бороду ассистенту, оновых слухах про декана. Его шутки падали в тягостную тишину, как камешки в болото.

– …и он такой: «Да это не базовая стабилизация, это черная магия какая-то!» – Артем фыркнул, но смешок прозвучал фальшиво. Он взглянул на меня, на мой стакан, который я машинально подносил ко рту снова и снова.

– Гриш… ты как… ну, вообще? – спросил он наконец, отбросив попытки веселья. – С Юлькой… помиритесь? Она же… она просто переживает. Скучает.

Я посмотрел в окно. На темные крыши, на редкие огни города. На свою бледную тень в стекле.– Не знаю, Тем, – честно выдохнул я. – Не знаю, когда… когда это кончится. Если кончится.

Он помолчал.– А что… «это»? – спросил осторожно. – Ты же не влип во что? Серьезное? Может, помочь? Я же друг, черт возьми!

Друг. Это слово кольнуло острее портвейна. Артем. Надежный, простой, настоящий. Которому я лгал каждый день. Которого мог втянуть в свою гибельную игру.

– Нет, – сказал я резко, слишком резко. – Ни во что не влип. Просто… устал. Очень.

Я отхлебнул еще. Кислота смешалась с горечью на языке. Артем вздохнул, понял, что лезть глубже не стоит. Налил себе, выпил залпом, поморщился.

– Ладно. Значит, просто устал. Выспишься – все наладится. И с Юлькой помиришься. Она дура дурой, но такая чудесная...

Он заговорил снова. О чем-то. О планах на каникулы. О новой книге по пирокинезу. Его голос стал далеким, гулом, как тот генератор на Гороховой. Картины мелькали перед глазами: фигура в подворотне, испуганное лицо рабочего, листовки в грязных руках, ледяные глаза Седова, спинаЮлианны, уходящей по коридору… Все смешалось. Тяжесть навалилась невыносимая. Веки стали свинцовыми. Стакан выпал из ослабевших пальцев, упал на пол с глухим стуком, но не разбился. Портвейн растекся темным пятном, похожим на кровь.

– …и потом мы… Гриш? Ты слушаешь?

Я пытался что-то сказать. Извиниться. Но язык не слушался. Голова тяжело склонилась на грудь. Темнота, теплая и вязкая, как тот самый портвейн, накатила волной. В последний миг я почувствовал не укол тревоги, не пульсацию эгрегора, а только дикую, всепоглощающую усталость. И разрешение ей овладеть собой. Стул подо мной стал единственной опорой во всей вселенной. И я провалился. Не в сон даже. В бездну небытия. Впервые за долгие, бесконечные недели лжи, страха и украденной силы – я просто перестал существовать.

Свинцовая тяжесть сна сменилась ломотой во всем теле. Я открыл глаза, моргнул, пытаясь понять, где я. Потолок Артема, знакомые трещины в штукатурке. Я сидел на стуле – скрюченный, шея одеревенела, спина ныла от неудобной позы. В горле стоял привкус дешевого портвейна и стыда. Артем храпел на кровати, сбросив одеяло, лицо безмятежное, как у ребенка.

Тикали часы. Раннее утро. Серый, промозглый свет пробивался сквозь занавеску. Я встал, кости скрипели будто ржавые шарниры. Осторожно, чтобы не разбудить друга, вышел в пустынный коридор общежития стихийников. Запах спящего здания – пыль, старая краска, чужая жизнь. Моя каморка в другом крыле казалась убежищем. Я умылся ледяной водой из кувшина, смывая остатки ночи и тягостное воспоминание о ссоре с Юлианной. Вода не смыла главного – липкого ощущения слежки, фигуры в подворотне, слов рабочего: «Жди весточки. Скоро».

Лекция по истории магии была каторгой. Старый профессор Голенищев, похожий на высохшую мумию в профессорской мантии, монотонно бубнил о реформах Петра Великого в области некромантических практик. Солнечный луч, пробившийся сквозь высокое окно, ловил мириады пылинок, кружащихся в воздухе. Я смотрел на них, а не на доску, испещренную меловыми датами и именами. Мои мысли были там, в темном переулке, на грязных заводах, в зловещем кабинете на Гороховой.

Кто этот «знакомый»? Как он передаст весть? Через «обычные каналы»… Что это значит? Листовки? Знак на стене? Шепот в толпе? Каждый вариант был дырой в броне, возможностью провала. А Седов… его ледяные пальцы-пауки, казалось, уже сжимали мое горло, отсчитывая часы ультиматума. Энергия эгрегора дремала где-то глубоко, придавленная усталостью и тревогой. Она не грела, лишь напоминала о долге – кормить ложью тех, кто в нее верит.

Звонок с лекции прозвучал как освобождение. Я выбрался из аудитории одним из первых, не глядя на однокурсников, не отвечая на чьи-то вопросы. Мне нужно было движение, холодный воздух, хоть капля ясности. Я вышел за пределы Академии, свернул в знакомый сквер напротив – жалкие кустики, засыпанные серым снегом, скрипучие скамейки. Прошелся вдоль решетки, руки глубоко в карманах сюртука, воротник поднят против колючего ветерка.

Тут он и появился. Будто вырос из промерзлой земли. Бездомный. Лицо, изъеденное морозом и нищетой, обветренное до черноты, глаза мутные, бессмысленные. Одежда – лохмотья, набитые черт знает чем для тепла. Он пошатывался, бормоча что-то себе под нос, протягивая дрожащую, грязную руку с жестяной кружкой

– Подайте Христа ради… на хлебушек… – заскулил он сиплым голосом.

Я машинально полез в карман, нащупал медяк. Сунул ему в руку, стараясь не коснуться липких пальцев. Бездомный забормотал благодарности, его рука, отнимая монету, на миг сжала мою. И в ту же секунду что-то маленькое, твердое, сложенное вчетверо, оказалось у меня в ладони.

Я вздрогнул, инстинктивно сжав кулак. Бездомный уже отшатнулся, его мутные глаза мельком скользнули по моему лицу – и в них неожиданно блеснул крошечный огонек осознанности. Быстрый, как вспышка. Потом он снова забормотал бессвязно, заковылял прочь, растворяясь в утренней толпе служащих, спешащих на службы.

Я отошел за ближайший голый куст, развернул бумажку дрожащими пальцами. Грубая, серая бумага, словно оторванная от обертки. На ней – неровными, словно выведенными левой рукой в спешке:

Свечной пер. 4. Кв. 2. 14:00.

Адрес. Четкий. Явный. Сердце екнуло, смесь надежды и леденящего страха сжала горло. Скоро. Очень скоро. Через несколько часов. «Свечной переулок» – название звучало зловеще тихо и глухо. Где-то на окраине, в районе Сенной, наверное. Там легко исчезнуть.

Оставшееся время тянулось невыносимо. Я пытался заняться чем-то – перелистать конспекты, зайти в столовую, – но мысли были прикованы к бумажке в кармане, к этим неровным буквам: «14:00. Свечной пер. 4. Кв. 2».