Чтение онлайн

Марк кожей ощущал, что Елизарова слышит каждое слово.

— Да я в жизни своей настолько чистую правду не говорил.

— Ты выглядишь сытым, — безапелляционно заявила она. — Только не говори, что правда трахался со своей приблудной, — разозлилась Фьорд.

Марк уставился на свои руки, ему показалось, что по ним полоснули заклятием. Жжение разлилось от запястья к пальцам, и кончик палочки, которую он сжимал сейчас, засветился красным. Из самого темного угла его души поднималась ярость.

— Ты женщина, и только по этой причине ты сейчас просто развернешься, свалишь отсюда, и я тебя не трону. Но не смей больше при мне произносить это слово, от него Виредалисом воняет.

— Вступительные тесты показали, что Виредалис мне тоже подходит, — зачем-то сообщила Есения с ноткой превосходства.

— Вот и шагай, — прорычал Марк и рванул дверь на себя. Скорее всего, по нему было видно, насколько он зол, потому что Фьорд даже не пикнула. — Если моего ребенка зачислят в Виредалис, я от него откажусь, — уже спокойнее проворчал он, поворачиваясь к Елизаровой.

— Это ты сейчас так говоришь, — усмехнулась та, надевая юбку. Она повертелась перед зеркалом, присвистнула и протянула: — Вот девки в душе порадуются: будет повод для сплетен.

— Зачем тебе в общий душ? — не понял Марк. — Я знаю пароль от апартаментов старост, Рома знает пароль, Верейский знает, да кто угодно.

— И как быстро Милена настучит Разумовской, что меня ни разу не видели с обычном душе? У меня и так штрафных отработок — не разгрести. И как вы все на них время находите?

— Правильное планирование дня, — поддразнил Марк, восстанавливая обычный порядок в раздевалке. — Елизарова, тебе точно не нужна помощь Варламовой?

— А у меня как раз завтра отработка в больничном покое, — иронично заметила она, расправляя юбку, и беспечно махнула рукой: — Вот там и решим. Не помру за сутки. Ну, я пойду, надеюсь, Флаффи не дежурит снаружи, чтобы оттаскать меня за волосы.

Елизарова накинула капюшон и нырнула в темноту.

Марк открыл рот, чтобы остановить ее и предложить пойти вместе, но промолчал.

Она смылась так быстро, что на принятие решения оставались секунды, и Исаев их бездарно просрал.

Он оперся руками по обе стороны от зеркала и глянул на свое отражение. Надо расставить мебель, принять душ и, наверное, побриться.

Не время бегать за Елизаровой.

«Самое время», — полузнакомым голосом прошелестело зеркало.

Синяки Елизаровой произвели впечатление.

Девки с пятого уставились на нее как диковинку. Учитывая, что она не была в общем душе со второго курса, половина из этих клуш увидели ее впервые за долгое время и разом обзавидовались, вторая половина — наморщили носы от вида кровоподтеков вдоль позвоночника.

— Как тебе с простыми смертными, Елизарова? — раскрыла трепливый рот Людка Коровина, проходя мимо и потрясая огромным выменем. Она полностью оправдывала свою фамилию. — Кто тебя так обработал, а? Вас там в Рубербосхе по кругу пускают, что ли?

— А мне нечего стесняться, — Ева пожала плечами, выжимая мочалку, — у меня же нет твоих боков, и сиськи не висят.

Младшие с Рубербосха заржали.

Сама Маша незаметно швырнула под ноги Коровиной мыло, и та чуть не растянулась на каменном полу.

— Ой, какая же ты неуклюжая, — запричитала она, — ну, конечно, с твоим-то весом стоит быть аккуратнее. Говорят, у людей с ожирением кости медленнее срастаются.

Елизарова ухмыльнулась и намылила письку.

Вчера она пришла после полуночи и закрылась в уборной.

Маша потихоньку откинула одеяло, чтобы не разбудить Маркову с Масловой, и поскреблась к ней.

— Эй, Елизарова, открой, а. Ты как?

Защелка скрипнула, через узкую щель Маша проскользнула внутрь и снова закрылась.

Елизарова стояла по пояс голая и рассматривала синяки, которых стало втрое больше. Маша вспомнила, как Мишку, ее старшего брата, избили в школе, и в тот раз его лицо было примерно такого же цвета, как сейчас кожа Елизаровой.

— Исаев что, тебя бьет? — с трудом выдавила Маша.

Ева подняла на нее огромные глаза:

— Он меня не бьет, он меня трахает.

— Это я поняла, — она сглотнула и постаралась взять себя в руки. — У тебя на лбу написано, что тебя только что отодрали. Елизарова, — Маша подошла к ней и повернула к себе — оказывается, Ева успела на пару сантиметров перерасти ее, — у тебя точно все нормально? Ты выглядишь так, будто Исаев тебя насиловал. Ты… сама ему даешь, ведь да? Он тебя не заставляет? Ну-ка, посмотри на меня. Он не применяет к тебе никаких чар? Хотя в таком случае ты бы мне все равно не смогла сказать… — пробормотала она, разговаривая скорее с собой, чем с Евой.

— Я не под заклятием, если ты об этом, — сказала Елизарова абсолютно спокойно. — Исаев просто делал то, что я просила.

— Так, подожди, я слышала о таком. Ты кончаешь, когда тебе делают больно, да?

— Отстань, Челси, — устало попросила Ева. — Я кончаю, когда во мне его член. Синяки — это уже сопутствующий ущерб.

— Ух ты, — присвистнула Маша, — а ты становишься дерзкой, Елизарова. Что секс с людьми делает, — по-старушечьи вздохнула она. — Но я все-таки проведу с Исаевым воспитательную работу, а? Ты же не можешь постоянно ходить в таком виде.

— Я и не собираюсь. Просто хотелось еще раз… так же. Пожалуй, третьего раза мой хребет не выдержит, ты права.

Маша с пониманием покивала и оставила Елизарову одну.

Она знала, что Ева распробует и не сможет остановиться.

В конце концов, у Маши тоже когда-то был первый секс с бывшим соседом по фамилии Воронов. Сначала было любопытно, а потом больно. Когда все зажило, Маша пришла к выводу, что ничего скверного — а тем более позорного — не случилось. Соседа, который еще пару раз заглядывал к ней и остался доволен, отправили в какой-то жутко дорогой колледж на юге Англии, а сама Маша вернулась в Виридар.

Пока Елизарова учила свою латынь, Маша смотрела на старшекурсников и представляла, как они выглядят голышом. Парни такое чувствуют, и она быстро попала сначала в общагу Флавальеха, потом в апартаменты старост, а затем — в спальню к Никите.

Верейский тогда был нескладным, с огромными руками и ступнями, синеглазым, со спутанными волосами. Когда он улыбался, люди вокруг, какими бы угрюмыми ни были, тоже начинали скалиться как ненормальные.

Никита и сейчас оставался синеглазым. Он раздался в плечах, вымахал под два метра, щеки и подбородок покрылись темной щетиной, хотя сам он был русым. Растеряв подростковые черты, Верейский превратился во взрослого мужика, и порой это становилось отвратительно очевидным.