Между людьми
Шрифт:
– Отчего это у вас денег нет?
– спросил конторщика обиженным голосом литератор.
– Спросите Кускова, - сказал конторщик, как будто хотя сказать: "Да отвяжись ты!" Конторщик сводил какие-то счеты.
Пришел дворник.
– Свеч в долг не дают. Конторщик дает денег на один фунт.
– Да для типографии этого мало.
– Мне-то что за дело! Я где возьму денег?
Приходит мальчик из типографии.
– Дайте тридцать копеек.
– Я тебе, любезный, сказал, что у меня денег нет. Проси самого Кускова.
Пришел рабочий.
– Что же деньги?
– Ах, да отвяжись ты!
– Ты мне двенадцать рублей должен. Покуда я ждать-то буду!
– Пошел вон, свинья.
– Сам свинья - и с Кусковым…
Пришел лакей.
– Где дворник?
– спросил он у конторщика.
– За свечами ушел. А что?
– Да какой-то подлец ворвался в залу. Я его гоню, а он сел на диван. Я, говорит, не выйду до тех пор, пока не получу денег… Это просто беда. В прошлый раз какой-то мазурик две книги хорошие украл.
Часа через два пришел в контору Кусков. Поздоровался с литератором.
– Извините, ради-бога, ей-богу, денег нет. Через неделю придите.
– Да я уж сколько хожу!
Кусков пожал плечами и ушел, не поговоривши со мной.
Обидно мне сделалось. Заплакал я за воротами, - и пошел; хорошо, что люди не заметили моих слез: снег шел.
Пришел я в отделение и сел на свое место,
Помощник и говорит мне:
– Ну, Кузьмин, Черемухин задаст тебе баню. Он тебя два раза спрашивал.
Через полчаса подходит ко мне Черемухин.
– Вам уж я говорил не в первый раз, чтобы не отлучались…
– Я за деньгами ходил… меня столоначальник отпустил.
– Извольте выходить в отставку.
В глазах у меня помутилось, как будто вся кровь прихлынула в голову, но я все-таки сдержался и отмалчивался от насмешек чиновников. Часу в шестом половина служащих разошлась по домам, а я остался для того, чтобы попросить Черемухина оставить меня в департаменте. Вдруг подходит к Черемухину вице-директор с палкой, Тот самый, которого я видел в первый день моего появления в департаменте.
– Нет ли у вас писца? Вот это переписать; нужно очень скоро.
– Кого же бы? У меня все хорошие-то вышли… Господин Кузьмин, перепишите!
Я обрадовался, думая, что Черемухин меня помилует.
– Скорее же!
– крикнул на меня вице-директор. Я доставал медленно веленевую бумагу, медленно перо искал, вице-директор торопил. Перо попалось дрянное, так что два слова написались точно мазилкой. Увидав это, вице-директор закричал:
– Это что такое значит! А? Ах ты, господи. Перемени бумагу, скотина…
Опять он стал диктовать мне, а я писал; и он продиктовал какое-то слово, я написал, он, вместо него, продиктовал снова, - другое. Увидав, что я написал первое, он пришел в неописанную ярость.
– Это что!!! Это что!! Господин Черемухин? кого вы мне дали? он и писать не умеет… Он нарочно…
– Он… сочинитель.
– Сочинитель! Выгнать его вон! Вон!!
И вице-директор, выхвативши бумагу, убежал из нашего отделения.
– Извольте подавать прошение в отставку, - сказал мне начальник отделения.
Не помню, как я вышел из департамента; только помню, что я шел домой, как шальной. Дома хозяин спросил меня:
– Что с вами?
– Дайте водки.
– Да за вами два с полтиной долгу; да за квартиру шесть.
– Я заплачу.
Выпивши залпом стакан перцовки, я сказал ему, что меня выгнали.
– А деньги когда вы мне отдадите? Я уж вашу комнату отдал.
– Будто?!
– Да… Вы мне оставьте залог какой-нибудь.
Я выпил еще стакан перцовки и сказал:
– Возьмите мою шинель. Она мне стоит пятнадцать рублей.
– Помилуйте, она всего-то пять рублей стоит.
Я немного поел и скоро лег, но долго не мог заснуть. Положение мое было так скверно, что я решительно ничего не мог придумать…
Утром я пошел на толкучку продавать шинель. Дали семь рублей. Намерзся я сильно в летнем пальтишке и зашел в питейный. Там я встретил Соколова; он был пьяный.
– Что с тобой, Соколов?
– Ничего, - бурлил он.
– Попотчуй водочкой, ты ведь литератор!
– Меня, брат, вчера выгнали из департамента.
– Врешь!!-И он с удивлением посмотрел на меня.
Ноги озябли, сам я дрожал от холода и с горя, голова трещала, и я выпил опять стакан водки, еще выпил, закусил, а потом уже не помню, что со мной было. Пробудился от боли в ноге, как будто кто-то ступил на нее. Кое-как я открыл глаза, веки у меня словно вспухли; взглянув кругом себя, я долго не мог понять, где я нахожусь… Передо мной стояло человек десять мужчин с пьяными лицами, в ободранных одеждах, связанные бечевкой спинами друг к другу. В другой кучке стоит городовой, в третьей - какая-то баба воет, и все это кричит, ругается и вырастает надо мной, как лес; движется, как в каком-нибудь омуте.
– Ну ка, ты, черт! вставай!
– крикнул кто-то, и я почувствовал пинок в голову. Только теперь я очувствовался и понял, что я лежу на полу в съезжей. Я сел. Пальтишко мое изодрано, замарано, фуражки нет, нет бумажника, голова болит от ушиба, на лице кровь, руки в крови…
– Где я?
– сказал я хриплым голосом.
– Вставай, баран!
– проговорил один из связанные и толкнул меня ногой.
– Господа, как я сюда попал?
– спросил я. Человек пять захохотали.
– Пьяного городовой притащил; на улице, говорят, нашел.
Встал я каким-то полусумасшедшим, на всех глядел дико. А народ словно на пир сюда собрался: ни одного слова не поймешь из этой толпы.
– Мазурик!
– Сам мазурик!
– только и слышится с непечатною бранью.
Благовоспитанному человеку здесь от вони и пяти минут не прожить.
Вошел помощник надзирателя.
– Смирно!
– Чево - смирно!
– Ну-ка, подойди.
– Смирно, вам говорят, - закричал надзиратель и ударил одного по лицу. Немного затихли.
– А, вам воровать, грабить! я вас! Городовой! развяжи-ка этого голубчика.