Чтение онлайн

 - Не плач мамка! – успокаивал он родительницу.
– Отец не сломается, не признается в том, чего не совершал. Он обязательно вернётся!

 В середине улицы Артёма, где поворот налево на Смолянку, у моста через городские ставки, в новеньких бараках, квартировал кавалерийский дивизион милиции. Все офицеры были необычно нелюдимые, носили форму с тёмно-синими петлицами.

 - Убийцы!
– это место Петька прошёл побыстрей, до школы остался всего десяток метров.

 Расстреливать людей могли только эти нелюди, и он очень надеялся, что отец не попал к ним в руки…

Какими удивительными бывают подчас трансформации людских имён! В детстве тебя зовут, к примеру, Митенька, в юности уже Митька, а к зрелости Дмитро.

 - Дед Гришака подзывал меня, визгливо крича, как глухонемому - Митяй, а отец звал всегда строго Митрий.
– Иногда думал рожак хутора Татарский Дмитрий Миронович Коршунов.
– На войне командиры вызывали из строя больше по фамилии, Коршунов, добавляя для ясности соответствующее воинское звание, мало ли солдат с такой фамилией… Постепенно некоторые начали обращаться по имени отчеству, но большинство знакомых кличут по прозвищу - Коршун.

 Он задумывался об этом удивительном превращении, как из Мити он с годами умудрился стать Коршуном и удивлялся скоротечности жизни собственного имени.

 - Некому больше звать меня Митькой!
– огорчался заматеревший мужчина.

 Часто вспоминал привольное детство, полнокровное интересными и пугающими вещами. Дом, мать и сеструху Наталью. Закрывал глаза и ясно видел усатого сома, заросшего от старости мхом и сопливой плесенью, жившего в холодной глубине хуторного ставка. Когда-то давним летним утром, чудовищная рыба на его глазах, проглотила драчливого гусака, величаво проплывавшего во главе своей крикливой семьи. Даже повзрослев, Митька пересекал это место с опаской, дрожа от неприятных воспоминаний...

 - Схватит такая уродина за ногу, - размышлял он по глупому малолетству.
– Утянет на самое дно и не станет больше казака!

 Бессонными ночами ясно виделись ему родной Дон и ровные, бескрайние поля, усеянные надменными скифскими курганами. Вспоминал он, как ходил в ночное, пасти хуторных лошадей, как боролись на поясах с соседскими ребятами, подражая знаменитым цирковым атлетам.

 - Михайло – подлец!
– в этом месте на Коршуна всегда накатывала злость.

 Было их трое, закадычных и весёлых друзей. Он, Гришка Мелехов и Мишка Кошевой. При всплытии имени последнего Коршун всегда сжимал кулаки.

 - Подожди у меня! – мысленно грозил он товарищу детских забав.
– Я тя непременно встречу, друг мой ситцевый, отыграюсь, будь спокоен...

 За прошедшие десятилетия он не смог простить Михаилу спалённый родной курень и убитого деда Гришаку. Он не понимал и не признавался себе, что злость его основывалась даже не на этом факте, мало ли сменил после того домов? Нет! Злился Коршунов на всю Советскую власть, отнявшую у него такой знакомый, уютный мир.

 - Коммуняки проклятые! – ерепенился он.
– Продали поганцы православный Дон и Мишка в числе первых.

 Потому понятная с детства перспектива жизни вдруг превратилась в нагромождение нелепых случайностей, кровавых расправ и постоянного страха.

 - Отца, Мирона Григорьевича расстреляли ироды. – Накручивал он себя.
– Царство небесное покойнику, какой работящий казак был!

 Старший Коршунов действительно в слепой жажде богатства не жалел ни себя, ни жену, ни детей. Наёмные работники умывались у него кровавыми слезами, а ведь ничего из нажитого ему в старости не пригодилось…

 - Не хочу горбатиться.
– С юности не лежала душа Митьки к такой жизни, с пелёнок нахлебался досыта.

 Ему всегда хотелось жить вольно, беззаботно, не обременяя себя хозяйством и ни в чём себе не отказывая. Поэтому нравилось Коршунову воевать, поэтому подался он после войны в разбойники.

 - Негоже мне после семи лет войны землю пахать. – Рассуждал Митька, молодой годами, но старый душой.
– Возвращаться домой нельзя, слишком наследил там…Да и не к кому!

 После отступления в составе Добровольческой армии на Кубань, он на корабле союзников переправился в Севастополь. Оставаться на милость победивших «красных» не захотел, всё-таки карательный отряд не строевая часть.

 - Энто Гришке Мелехову возможно к ним переметнуться! – подумал он, увидав старинного друга на брошенном пирсе Новороссийского порта.
– Он завсегда с «краснотою» был…

 У барона Врангеля Коршунов продолжил служить по призванию, плёткой, шомполами и петлёй приводя в подчинение неразумное местное население. Вседозволенность нравилась ему, он казался себе всемогущим. У казнённых людей легко забирать имущество, мёртвые не сопротивляются, а совесть его не мучила. В ноябре двадцатого года с лёгкой жизнью пришлось расстаться.

 - Даже Перекоп их не удержал, – возмущался Коршунов, пакуя награбленное золото.
– Куда зараз податься?

 Выбор оказался небольшим. Большинство разбитой армии «белых» на кораблях пугливых союзников переправилось в Константинополь, Митька остался.

 - Не хватало нам ищо у басурман жить! – уговаривал он закадычного дружка Ваську Дружилина.
– Давай рванём в Москву, там затеряемся…

 Он заранее выправил документы уволенного со службы красноармейца и окольными путями добрался до первопрестольной. Встретившись в условленном месте с Василием, он предложил сделать налёт на не успевших смотаться за границу купцов. Потом в ход пошли «нэпманы», работы современным разбойникам хватало…

 - Минутные богачи в милицию заявлять не будут, сами боятся.
– Милиция им села на хвост только когда они грабанули кассира завода «Серп и молот».

 Государство свои денежки оберегало тщательно и через неделю Ваську застрелили на «хате» по наводке местных стукачей. Митька спасся чудом и впредь решил с органами правопорядка в «орлянку» не играть.

 - Пора прислоняться к блатному берегу! – благоразумно решил Коршунов.
– В одиночку не выжить.

 Так бывший потомственный казак стал отпетым уголовником. Криминальная карьера Митьки, однако, тоже не задалась. Для воров в законе он был «мокрушником», убийцей, ведь работал не чисто, с кровью. Использовали его в основном на «делах» связанных с насилием, но на красивую жизнь хватало…

 - Где жить мне всё равно.
– Пару раз Коршун попадал на «нары», а в середине тридцатых «причалился» основательно.

 Даже грабя навороченных советских граждан, он неожиданно для себя оказался в исправительно-трудовой колонии с приличным сроком. Блатные товарищи приняли его как родного и для Коршуна потекли не очень голодные, но серые и холодные годы лагерной жизни. Теперь его постоянно сопровождал тупой, беспрерывный мат. Раздражало окружение озлобленных, погибающих людей, готовых не то что за ломоть хлеба, а за одобрительную ухмылку любого начальника продать, предать, унизить любого и каждого. Естественно и себя в придачу.