Чтение онлайн

Сближение, конечно, было относительным.

Пьесу свою я не дописал, торопясь в Москву за очередными лаврами. Лучше б я не возвращался... Товарищи по команде (даже Левушка) встретили меня как капризную примадонну, возвратившуюся с курорта в самый разгар театрального сезона. За время моего отсутствия они коротко подружились с москвичами и одесситами (с их девочками): вместе тренировались, вместе шастали по столице, несколько раз побывали даже на Химкинском водохранилище. В их тесный междугородный круг пробиться было мудрено. Со стены спального зала исчез портрет Лаврентия Берия, английского шпиона, недавно арестованного. Личность Берии почти ничего мне не говорила, разве что вспоминалась его речь на похоронах Сталина, речь, на мой взгляд, самая яркая. И — английский шпион! Надо же, куда пробрался, как сумел? То-то так зловеще поблескивали стекла его пенсне на портрете! Этот портрет был, с благословения директора стадиона, казнен на поле азартным метанием копий на точность, в самую его шпионскую рожу, в самое пенсне. И все это без меня! А чего я достиг в Питере? Активного повторения математики? Частых свиданий с Галей? Хрен с маслом! Поэма о самоубийстве — вот и весь навар.

Спартакиада профсоюзов проводилась уже на стадионе "Локомотив" — не чета сокольниковскому. Когда я увидел участников Спартакиады — опытнейших "лосей" из черт знает каких спортобществ, городов и республик, — на душе у меня стало кис­ло.

Мне еще повезло, что я выиграл свои забеги на сто и двести метров. Забегов было десятка два, и по результатам я оказался где-то в середине.

Четыреста метров я не хотел бежать ни в коем разе. (Вообще-то, я бегал эту изнурительную дистанцию от силы пять-шесть раз в жизни, включая и выигранный забег в Сокольниках.) Притом я уже видел тут парней, специализирующихся именно на "четырехсотке". Нет и нет! И не просите!

— Да ты что, Олег? — разыгрывал изумление коварный Гойхман. — Четыреста — это твоя коронная дистанция! У тебя же что? У тебя же скоростная выносливость! Я давно собирался натаскивать тебя именно на "четырехсотке"!

Перед стартом я оглядел соперников: ни одного меньше ста восьмидесяти. А пле­чи, а ножищи... На старте оглядываться не приходилось: мне досталась восьмая до­рожка — все соперники были за спиной. Выстрел! Первую двухсотку (вираж и пря­мая) я пропилил необогнанным, но тут мои силы иссякли. На втором вираже меня поочередно обошли шестеро истинных специалистов этой коварной дистанции (ка­ким-то краем помутненного сознания я фиксировал количество появляющихся пере­до мной спин). Где же седьмая спина? На старте нас было восьмеро. Я оглянулся. И восьмой участник забега, приближаясь неумолимо, настиг меня на середине финиш­ной прямой. Но, настигнув меня, обессилел и он. Под хохот всего стадиона, измож­денной рысцой, чуть ли не переходящей в шаг, мы с этим "восьмым" боролись на ос­тавшихся метрах. Но все же я выиграл у него эту борьбу. Седьмое место.

На Павла Наумовича я старался не глядеть. "Скоростная выносливость"! "Четыре­ста — твоя коронная дистанция!" Сволочь такая...

Впрочем, и тренеру было неловко передо мной, брошенным "на мясо" ради необ­ходимого зачета. (Надо ли говорить, что "высотники" — визитная карточка тренер­ского мастерства — выиграли и эти соревнования?)

Назавтра Гойхман повез меня на какую-то базу, заваленную всевозможным това­ром. Оказывается, мне, помимо грамот спортобщества "Труд", полагалось за три пер­вых места три вещественных приза на очень приличную по тем временам сумму.

— Выбирай, Олег, не стесняйся! — сказал Павел. — Заслужил!

Я взял патефон (давно мечтал), широкопленочный фотоаппарат "Комсомолец" и потянулся было за шерстяным тренировочным костюмом (третий приз).

— Нет-нет, это больно жирно! — остановил мою руку Павел. — Вот это тебе на третье, — и снял с полки металлический кубок.

Под мой новый патефон прошел прощальный вечер в Сокольниках. Какие там, оказывается, были девочки! Сколько упущенных возможностей!..

Домой я возвратился, обремененный московскими дарами, уверенный, что Галя оценит мои спортивные подвиги.

Ничего подобного. Отношения наши невесть с чего складывались день ото дня все хуже и хуже. Что-то во мне ее раздражало. Думаю, она просто не знала, как быть со мной дальше, и хотела спустить на тормозах то, что произошло между нами в начале мая, видимо, неожиданное и Для нее самой.

В конце концов я психанул и, уезжая с Морского, в очередной раз поклялся себе страшной клятвой положить всему этому конец. Итоги были подведены в стихотво­рении на всю ту же заунывную тему, начинающуюся строфой: "Проносятся думы вол­ною. // Связать и осмыслить нет сил. // Не знаю, что было со мною, // Но кажется мне, что любил..."

16

Неумолимо приближался август — начало экзаменов. Накануне я поехал в Горный узнать, когда, что и где сдавать. Ни в одном из вывешенных списков групп я не нашел своей фамилии. Что за притча? Ведь я сдавал документы пятым по счету. В панике я помчался в приемную комиссию. Пересмотрели тамошние списки — нету. Я даже помнил число, когда сдавал бумаги, вот этой самой тетке в вязаном платье. Вязаная тетка пересмотрела первичные списки — есть! Точно, иду под пятым номером. "Так где же мой аттестат с пятерками и четверками? Где мое заявление? " — "Не волнуйтесь, пожалуйста: вот ваш аттестат, вот заявление, видите, куда случайно запихнули? Будете сдавать экзамены с группой номер двадцать шесть, мы ее сегодня как раз доукомплектовали. Это — опоздавшие иногородние. А когда и что сдавать, увидите в расписании".

Вот тебе и абитуриент номер пять — опоздавший иногородний!

Еще мне надо было передать гарантийную тренерскую записку (помните, обещал матери?) преподавателю на кафедре какой-то гидрогеологии. Отысканный препода­ватель с мастерским значком на пиджаке прочел гойхмановскую записку, полистал мой квалификационный спортивный билет и сказал так:

— Все это хорошо, но все будет зависеть от того, какой вы наберете балл. "Развед­ка месторождений" — это очень серьезно, конкурс там сумасшедший, основной кон­тингент — медалисты. В общем, как сдадите, так и будет. Но на кафедру физкультуры зайдите обязательно.

На кафедре физкультуры (и ее надо было отыскивать, а завтра экзамены) поли­стали мою спорткнижку, выписали мою фамилию в какой-то лист и, в свою очередь, посоветовали сдавать, как следует, ничего конкретно не обещая. И это — гарантия поступления!

На первом же экзамене за свое четырехстраничное сочинение в стихах (идиот!) я получил трояк.

— Была бы двойка, если бы не стихи, — сказала мне экзаменаторша на устной литературе. — Это ж надо умудриться наделать столько ошибок!

Два балла было потеряно сразу. Еще по баллу я потерял на математиках. Итого — двадцать шесть баллов вместо тридцати.

Тем не менее на "Разведку месторождений я прошел. Не знаю уж, насколько помогла мне кафедра физкультуры, но в наших группах я знал и других "двадцатишестибалльников", отнюдь не самых тупых.

Итак, экзамены в институт были свалены, и до сентября оставалось кой-какое время, а потом — неведомая студенческая жизнь.

На радостях от свершенного и вспомнив приглашение Виктора Никитина, я сел в читальном зале институтской библиотеки, наскоро переписал несколько вспомнив­шихся стихотворений и с этими листочками в руках отправился разыскивать редак­цию "Горняцкой правды". Какой-то дядя, тощий и длинный, как жердь, назвавшийся Яном Петровичем, бегло просмотрев листы, стихи мои взял, попросив их подписать. Под каждым стихотворением я написал требуемое: "Олег Тарутин, геологоразведоч­ный факультет, первый курс".

Забегая вперед, скажу, что из всего принесенного этот Ян Петрович избрал для публикации самую гадостную и безжизненную из моих романтических придумок, которые к этому времени у меня, к счастью, были уже редки. Это было стихотворе­ние о комбайнерше Анюте, "о которой шумят ковыли". Эта комбайнерша, обычно такая веселая за своим штурвалом, что-то нынче вдруг загрустила. Что это такое с ней? "Только ветру скажи одному: // Видно, парня хорошего ты полюбила, // Да не можешь признаться ему".

Эта гадость, за которую мне доселе стыдно, была напечатана в одном из первых номеров "Горняцкой правды". Впрочем, по тогдашнему поэтическому невежеству, я эту "Комбайнершу" особой дрянью не считал и с гордостью хранил в своем столе с десяток купленных номеров газеты.