Чтение онлайн

Поразительна была моя тогдашняя самоуверенность вкупе с доверчивой наивно­стью.

18

Разузнав, где находится эта самая "консультация" и что консультант — поэт Семенов Глеб Сергеевич, я в ближайший же приемный день отправился завоевывать газету "Смена" .

В полутемном коридорчике тесного помещения сидела разновозрастная очередь, человек из пяти, шелестящих бумагами. Я уселся на свободный стул и тоже принялся перебирать свои листочки: какой шедевр положить на прочтение первым? У двоих в очереди стихи были перепечатаны на машинке, и это выглядело гораздо значитель­ней рукописного варианта. Невидимый консультант сидел в комнате, откуда слы­шалось невнятное бухтенье. Я знал, что в комнате трое: один беседует с консуль­тантом, двое сидят на стульях — и что обрабатывает консультант поэтов довольно быстро.

Из комнаты вышла женщина, впихивая в сумочку сложенные листы, в двери вошел очередник-коридорник. Чем-то это напоминало перемещение у врачебного кабине­та, где я побывал недавно. Консультант и в самом деле работал быстро: не прошло и получаса, как я оказался в комнате, уже третьим в очереди.

За столом сутуло высился худошавый длиннолицый человек, в пиджаке и свитере, с волосами, зачесанными набок, на косой пробор. Это и был поэт Глеб Сергеевич Семенов.

Знал бы я тогда, на кого вывела меня судьба! О том, что значил этот истинно вы­сокий поэт для молодой ленинградской литературы той поры, написано немало. Все, что было в этой литературе значительного, так или иначе прошло через его руки. Начав еще с конца сороковых работать с подростками литстудии Дворца пионеров, в пяти­десятые он создал любимое свое детище — ЛИТО Горного института, а после его раз­гона — ЛИТО при ДК Первой пятилетки, а после его разгона... а после разгона следу­ющего...

Он был истинным Учителем нескольких поколений поэтов.

Но всему этому еше предстояло свершиться.

Итак, за столом сидел сухощавый сутулый консультант "Смены" и негромко, как говорит врач пациенту, чтобы не смущать того в присутствии посторонних, что-то втолковывал поэту. Чутким ухом я уловил часть разговора:

— "РукУ" и "на суку" — это не рифма, — говорил консультант, — нет, не потому, что нескладно, а потому, что по-русски говорят не "рукУ", а "рУку". Вы уж мне поверьте... Ну, а слово "ногУ" вам не режет слух?

— Бух-бух-бух, — ответно бухтел консультируемый.

"НогУ" — думал я. "Я сижу на берегу, // Не могу поднять ногУ, — есть такая при­сказка, — Не ногу, а нОгу! Все равно — не мОгу". А у меня-то как с ударениями? Я опять начал перебирать листы.

У стола уже сидел следующий поэт.

— Стоит ли так длинно пересказывать общеизвестный анекдот? — донеслось до меня сказанное консультантом чуть громче обычного.

— Бух-бух-бух, — неразборчиво зазвучало в ответ.

Наконец подошла моя очередь. Я сел перед Глебом Сергеевичем, положил перед ним листки и, уже зная порядок, представился:

— Олег Тарутин, студент.

Читал консультант быстро, но внимательно, судя по тому, что, взяв ручку, переправил "а" на "о" в слове "простор", из стихотворения про комбайнершу. Переправил и равнодушно отложил "Комбайнершу" текстом вниз. На нее, одно за другим, легли стихи из лирического цикла "Галина" (подавая товар лицом, я положил их в своей пачечке первыми). Читая стихотворение "Велосипед", консультант фыркнул и прочел его еще раз. Потом принялся читать "Сказку о медалисте".

— Послушайте-ка! — вдруг громко обратился он к тем, что были в комнате: "Электричества извел // Он рублей на триста, // По ночам садясь за стол // С пылом медалиста". Неплохо, не правда ли? И еще: "Пал подбитым голубком // На медаль свою..." Впрочем, это уже несколько не то ...

Далее консультант говорил со мной уже в полный голос. В поэме "Галоши" он показал мне несколько мест, лучших и худших, с его точки зрения, и спросил, понимаю ли я, в чем разница. Этого я, честно говоря, не понимал — и то и другое нравилось мне одинаково.

Глеб Семенов вернул мне листочки, а заметив мою фуражку с двумя скрещенными молотками на околыше, спросил, не из Горного ли я института.

— Значит, скоро мы с вами встретимся, — непонятно посулил он, — где-нибудь в ноябре.

Ни о какой печати, ни о какой "Смене" речи не было. Вышел я на улицу разочаро­ванным. Кура с Гусем сборники готовят, а я ... Когда вскоре Валера Шумилин, припер­шийся к нам на лекцию по геодезии, опять заговорил о стихотворных "подборках" и сборниках, я выдрал листок из тетради и написал ему стихотворную отповедь: "О, кипучие натуры! // Я с такими не сравнюсь. // Выпускает сборник Кура, // Выпускает сборник Гусь..." И далее, сколько позволяла площадь листа, я излагал свое гордое кредо в отношении печати: раз она связана с такими унижениями, то шла бы она куда подальше! Пусть рвутся к ней университетские честолюбцы.

— Это ты сейчас написал? — спросил Валера недоверчиво.

— А когда же еще?

Валера вдруг обиделся, встал, протиснулся из нашего ряда и пошел к дверям перед изумленными взглядами переполненной аудитории и самого лектора, профессора Звонарева.

С тех пор наше приятельство пошло на спад.

19

Между тем студенческая моя жизнь шла своим чередом. Науки интересовали меня лишь в том плане, что их придется сдавать в январе. Из всех предметов к грядущей специальности прямое отношение имели лишь общая геология и геодезия. Любимый мной немецкий язык, на котором после школы я уже довольно сносно разговаривал, геологоразведчикам заменили на обязательный английский, который нужно было начинать учить с азов: вся-де иностранная геологическая литература написана на английском языке. Как ни выклянчивал я разрешения ходить на занятия в немецкие группы — бесполезно. Хорошо было нашим "англичанам" пользоваться восьмилетним школьным запасом, а каково было нам познавать, что написанное четкими латинскими буквами слово "Азия" с какого-то переполоха читается по-английски "Эйша", а бессмыслица "секурити вера мух" складывается в ходовую английскую фразу "секьюрити вери мач". Впрочем, до экзаменов было еще далеко.

Профилирующими видами спорта в Горном традиционно были бокс, лыжи и тяжелая атлетика, а в легкой атлетике он не блистал. Выступая на первенстве института и на первенстве вузов, я числился в ведущих наших спринтерах, отнюдь не улучшив летних своих результатов. Тренировался я от случая к случаю, и, похоже, уже распростился с мечтой о первом разряде.

В конце сентября в "Горняцкой правде" я прочел объявление: "Возобновляет работу литературно-творческий кружок института. Занятия будут проводиться по средам под руководством поэта Глеба Семенова. Запись в литкружок продолжается в помещении редакции газеты".

Глеб Семенов — тот самый консультант из "Смены"! Так вот почему он говорил, что мы с ним скоро встретимся. А что значит "Запись продолжается"? Все, наверное, уже записались, а я, лопух, ушами хлопаю! Я спешно направился в знакомую уже мне комнату редакции. Там, помимо очкастого редактора — Яна Петровича, я неожиданно увидел и самого Глеба Семенова.

— А давайте-ка с обсуждения ваших стихов мы и начнем новый сезон ЛИТО, — предложил Глеб Семенов.

— А как это?

— Занесите сюда завтра ваши стихи, ну хотя бы те, что приносили в "Смену". Впро­чем, выбирайте, конечно, сами. Обычно наши оппоненты работают каждый со своим экземпляром, но для первого раза обойдутся одним — передадут друг другу, — и по­яснил мне на всякий случай: — Оппоненты — это те, которые подробно знакомятся со стихами по рукописи, а остальные обсуждают стихи со слуха. Оппонентов два. Согласны, Олег? Вот и хорошо. Сразу как головой в воду, вам это будет весьма полезно.

На это занятие ЛИТО, для поддержки духа, со мной взялся идти одногруппник Славка Лободюк, побывавший на моем университетском выступлении. Он активно интересовался литературой, а вскоре выяснилось, что и сам он скрытно пишет стихи.

В небольшой, в два окна, комнатке собрался народ, плотно сидящий за учебными столами. Где-то среди этих студентов были и мои оппоненты. Перед аудиторией стояли пустой стол и два стула. Глеб Семенов стоял у окна.

— Начинаем. Садись, Олег, — сказал Глеб Семенов, впервые назвав меня на "ты". — Представься ребятам, поведай коротко о себе: кто ты, как дошел до жизни такой, да и начинай читать.

Один из кружковцев с первой скамьи, по виду старшекурсник, со споротыми уже погонами, привстав, протянул мне мои листы и подмигнул.

Я уселся за пустой стол.

— Олег Тарутин, — представился я, — первый курс геологоразведочного факуль­тета. Пишу стихи примерно с восьмого класса. Не знаю, что еще говорить...

— Твой любимый поэт? — спросил усатый парень из угла заднего ряда.

— Пушкин, — ответил я.

Усатый поморщился, но промолчал.

По знаку Глеба Сергеевича я начал читать. Желая подольститься к аудитории, я начал с написанного накануне стихотворения-объяснения, ради чего я поступаю в ЛИТО. "Как порядочные барды, // Отрастил я чуб лихой, // И усы, и бакенбарды, // А писать — ни в зуб ногой. // Ах, не могут волосищи // Заменить природный ум. // В голове лишь ветер свищет, // Как в пустыне Каракум..." Так вот, мол, вся надежда на кружок. (Кстати, о бакенбардах. Я в самом деле отрастил на щеках эту шерсть и таскал ее довольно долго, пока однажды, глянув в зеркало, не пришел в ужас и тут же не сбрил это безобразие.)