Чтение онлайн

Галя, оказывается, волновалась за меня, мы опять помирились "На началах друж­бы", и опять чередой пошли стихи, отличающиеся друг от друга лишь вариантами стихий, окружающих героя, переживающего грандиозное чувство: "Стою я над черной Невою..." или "Что скажешь мне, ветер балтийский? Что мне посоветуешь, друг?..

Удивительно, но никаких стихов о Сталине после Москвы я так и не написал. "Сталинская" тема нашла у меня отражение лишь в коротком стихотворении, которое я написал в день сообщения о болезни вождя. А ведь ехал я на похороны, имея в виду еще и грядущую свою поэму "Иосиф Виссарионович Сталин". Нет, не суждено мне было приравнять свое перо к штыку, чтобы, умирая, мог сказать: вся моя жизнь... И так далее по тексту революционного классика.

После Москвы мы стали часто встречаться с Ингой — она жила на Баскове, через два дома от меня. Она действительно стала настоящей красавицей, к тому же еще и модно одевающейся. И была она абсолютно не схожих с моими политических и литературных взглядов. Она ни в грош не ставила дорогие для меня идеалы революции вместе со всеми героями гражданской войны, она терпеть не могла ценимого мной Паустовского, непреклонную Любовь Яровую называла стервой, а, например, пресловутую Веру Павловну, героиню Чернышевского, вообще — жабой. Любимыми поэтами ее были Гейне (которого я и сам любил) и неведомый мне Вильям Блейк.

Кажется, Инга догадывалась о моем стихотворстве, но читать ей стихов я не рискнул, справедливо опасаясь резкости ее суждений.

На улице на Ингу таращили глаза, но что мне была ее красота и ее благосклонность вкупе с близким соседством, когда на далеком Морском проспекте жила Галя. С Ингой, видимо, и была у нас та самая "дружба", правда, недолго продлившаяся.

Однажды я встретил Ингу по дороге на тренировку и почему-то зазвал ее с собой потренироваться на Зимнем стадионе.

— Иди, как есть, — сказал я ей, — в чем есть, в том и потренируешься, разомнешься. побегаешь-попрыгаешь, а кеды я тебе дам.

И она пошла. Я провел ее через вахту, показал женскую раздевалку, в которой она и скрылась, взяв мои заношенные кеды. На кой ляд я спровоцировал Ингу на этот необдуманный поступок? Скорее всего, хотел похвастаться перед коллективом кра­сотой своей подруги. Я предупредил Гойхмана, что привел новенькую, которая скоро выйдет, и начал разминаться, собираясь поразить Ингу своими талантами в спринте. Инга все не выходила. Появилась она под легкий удивленный гул тренирующихся. Была она в нежно-голубом, очень красивом и, видимо, очень модном белье и в моих кедах, особенно нелепых на ее длинных, потрясающе красивых и совершенно неспортив­ных ногах.

— Это. что ли, твоя новенькая? — негромко спросил Павел Наумович. — Ну, зна­ешь... — и ушел к своим высотникам.

— Вот это девочка! — восхитился Левушка Левинзон. — У нас будет тренировать­ся?

— Дай ей свои тапки, — попросил я Левушку, обладателя почти женской ступни.

Как ни в чем не бывало Инга подошла к нам.

— А у вас тут тепло, — сказала она, — ну, что будем делать?

Левушка уже суетился возле, протягивая Инге не тапки, а шиповки.

— Сначала попробуем прыжки в длину, Инга. Надевайте шиповки, вот так, вот так, это только в первый момент непривычно — в шиповках, — тарахтел он. — Вы уже занимались где-нибудь? Нет? Я вам все покажу! — и увел ее, оглядывающуюся на меня, к прыжковой яме. Прыгнул сам, сделав заступ, заставил прыгнуть ее. Господи! Что это был за разбег, что за прыжок! Даром что ноги такие длинные и красивые! В голубом белье, в Левушкиных шиповках... Я готов был провалиться сквозь землю. Девочки из нашей секции, глянув на меня, отводили глаза. Радовался один Лева.

— Очень неплохо, Инга! — бодро гундосил он. — Попробуем еще!

Эта прыжковая яма привлекла уже внимание чуть ли не всего стадиона. Времена­ми Инга махала мне рукой, подзывая: сам-то, мол, что с нами не прыгаешь?

По простоте ли душевной она послушалась меня: иди, в чем есть (а что у нее могло быть, кроме этого белья?), или это был эпатаж в пику мне (вообще-то, она любила всяческие прилюдные истории), но в конце концов ей надоело быть в центре внима­ния. Она скинула Левины шиповки, вновь надела мои болтающиеся на ногах кеды.

— Я ухожу, — сказала она мне, — проводишь?

— Я еще потренируюсь, — буркнул я, — а ты, конечно, иди...

— Проводи меня хотя бы до этой чертовой раздевалки, — попросила Инга, — а то пялятся на меня, как дикари.

Но, взглянув на мою кислую физиономию, презрительно усмехнулась, поверну­лась и пошла. Потом она остановилась, не оборачиваясь, содрала с ног мои кеды, швырнула их по очереди через плечо в мою сторону и пошла дальше босиком.

Больше она мне не звонила. Не звонил и я, задним числом ощутив себя полной свиньей, трусливо спасовавшей перед общественным мнением.

Лет через десять, живя уже в другом месте, я встретил Ингу в метро. Была она еще красивее. чем запомнилась, и одета так же модно. Она заговорила со мной вполне дружески, вспоминая былое.

— А ведь я на тебя тогда глаз положила, — сказала она. — Помнишь, как мы встре­тились на похоронах этого рябого людоеда?

Конечно же, я помнил поездку, вот только до людоедова гроба так и не добрался - и секретной его рябизны не наблюдал.

14

Меж тем наступила весна пятьдесят третьего. На Морской проспект я гонял теперь на велосипеде, и это было довольно опасно, поскольку тормоз у велосипеда не работал (тормозил я ногой), да и все прочее было старым и расхлябанным. По поводу этих поездок я написал стихи: "„Москвичи”, „Победы”, „ЗИМы” // Светят фарами во мгле. // По дороге от любимой // Маюсь в кожаном седле. // Скрип, скрип — одна нога, // Скрип, скрип — другая... (Это был рефрен.) Я описывал свои дорожные злоключения и кончал стихотворение так: "Если б милая узнала // Цену наших кратких встреч, // То, наверное, б не стала // Равнодушьем сердце жечь. // Не была бы так строга // Милая, родная ... Скрип, скрип — одна нога, // Скрип, скрип — другая".

"Милая-родная" приняла стихи благосклонно, а Лева Левинзон, которому я их прочел. категорически заявил, что это лучшее из того, что я ему читал. Хрена с два — лучшее! А любовная лирика?

На первомайскую вечеринку в квартире у одноклассника, семейного Галиного знакомого, она явилась с другом Петей. Он (хороший, кстати, парень) уже не раз бывал в нашей компании, но тут я почему-то психанул и ушел с вечеринки, никого не преду­предив. Все было кончено, как мне казалось. И пора. Нужно начинать новую жизнь. Назавтра были соревнования школьников на Кировском стадионе. Я выиграл и сто, и двести метров (двести я бежал второй раз в жизни), возможно, из-за неявки основных конкурентов, загулявших накануне. Новая жизнь продолжалась еше день, а потом позвонила Галя, попросив приехать немедленно. И опять я поднимался по скрипучей деревянной лестниие, опять колотилось сердце, и опять за ее дверью ждала меня неизвестность.

— Ну что же ты, Олег, вытворяешь? — с нежным укором спросила Галя.

Я забормотал что-то про Петю, с которым она... которому она...

— Дурачок, — еще более нежно произнесла она. — Петя — это совсем иное дело... — и вдруг обняла меня и поцеловала в губы.

Как же все изменилось вдруг, как изменилось все в мире после того часа, что просидели мы на ее диване, когда обнимал я ее за плечи. И насколько же безгрешными были мои руки, насколько помыслы были чисты!

Когда я, полный раскаянья. хотел отобрать одно из моих обличительных стихо­творений, чтобы разорвать его тут же, она, не отдавая (пусть тебе всегда будет за него стыдно), не отдавая, вдруг сунула его себе в вырез блузки: попробуй достань. отбери! — я и пробовать не стал, это было для меня просто немыслимо.

Домой я летел, совершенно ошалевший от счастья, и, едва придя, сел писать ей письмо, на которое она, прощаясь, обещала ответить.

Я описывал ей, как ехал в трамвае, как счастье переполняло меня, как мне хотелось поделиться им с каждым из пассажиров, с тем вот мрачным дедом напротив: "Эй, дедуля в мятой кепке! Не грусти, не унывай! Ты еше дедуля крепкий! К счастью движется трамвай!" Все, все пусть будут счастливы, даже милиционер, засвистевший мне на Некрасова и даже двинувшийся было за мной. "Оглянувшись с постной миной // На мильтоновский свисток, // Вдруг подумал я: „Галина”, — // Улыбнулся и убег. Таких восторженных писем я не писал больше никогда в жизни.