Чтение онлайн

У коечных сеток стоял высокий лейтенант с подзорной трубой, направленной на берег. Рядом с ним стоял боцманмат [9] . Если не считать двух матросов, полировавших медные части нактоуза магнитного компаса и большого двойного штурвала, на палубе никого не было. После тесного мира нижних палуб квартердек казался почти священным местом.

Болито посмотрел на окружающую местность. Создавалось впечатление, что холмы были окаймлены сверкающей медью. Даже и не верится, что скоро стемнеет. Возможно, экзамен отложили. Или отменили.

— Итак. Последние два. — Лейтенант пошевелился, и в его голосе звучало нетерпение. — Вы знаете, что делать. — Он едва удостоил их взглядом. — Следуйте за ним. — Он направился к срезу квартердека, на ходу поправляя мундир.

Болито засмотрелся на свежеокрашенные позолоченные поверхности, вычищенные решетки и идеально выровненные леера и фалы. Пустое помещение морских пехотинцев, плеск весел у борта — без сомнения, у парадного забортного трапа. Адмирал собирался сойти на берег или посетить другой линейный корабль, находившийся под его командованием.

Их молодой сопровождающий ускорил шаг, проходя мимо штурвала, и Болито увидел, что матросы собирают свои принадлежности для чистки. Через сходной люк было видно, что внизу палубные доски были покрыты брезентом в черно-белую клетку, поручни аккуратно выбелены трубочной глиной, а у двери большой каюты неподвижно стоит часовой-морпех. Адмиральский салон.

— Стойте!

Перед ними возникла еще одна дверь-ширма, свежевыкрашенная, похожая на белое стекло, такая же, как и та, что была прямо под ними.

Дансер толкнул его локтем, улыбаясь:

— Адмирал вышел на охоту. А я-то думал, что все это великолепие для нас!

Вестовой провел их в приемную, отделенную от капитанского салона большим количеством ширм, которые можно было поднять и прикрепить к подволоку, когда корабль готовился к бою. Здесь стояла пара удобных кресел, которые делили пространство с одним из двенадцатифунтовых орудий кормовой батареи.

Капитанский вестовой внимательно осмотрел их и указал на скамью у закрытого орудийного порта.

— Ждите, когда вас позовут.

У него было напряженное, усталое лицо человека, который повторял эту процедуру несколько раз. Их проводник-мичман исчез.

Они сидели бок о бок. Здесь, в самой высокой части корабля, было почти беззвучно. Почти прямо над ними был световой люк, и Болито мог видеть ванты бизани и часть рея, а за ними — светлое небо. Прошло столько времени, почти шесть лет его жизни на флоте, а он все еще не привык к высоте. Даже и ныне, когда паруса трещали и мачты тряслись, а боцманская дудка пронзительно свистела: «Все наверх!», ему приходилось через силу заставлять себя следовать команде.

— Когда мы вернемся на «Горгону», Дик... — Дансер пристально смотрел на дверь-ширму, — …у меня кое-что припасено по такому случаю.

Нервничаешь, не уверен? Все зашло гораздо дальше. Ричард беспечно сказал:

— У тебя все будет хорошо, Мартин. Под всеми парусами, помнишь?

Дансер странным голосом произнес:

— Никогда не знаешь, что будет, — но улыбка вернулась на его лицо: — Благослови тебя Бог!

— Мистер мичман Дансер?

Они оба, сами того не сознавая, вскочили на ноги, и вестовой придержал дверь приоткрытой, словно охраняя ее.

Времени на слова не было; возможно, и говорить-то было нечего. Они пожали руки, как два друга, расстающиеся на улице, и Болито остался один.

Ему захотелось присесть, собраться с мыслями, возможно, из духа противоречия, в одном из этих удобных кресел. Вместо этого он остановился прямо под световым люком и уставился на бизань-мачту и пустое небо, и очень медленно, дюйм за дюймом, заставил свой разум и тело расслабиться, смириться с этим моментом. Они даже шутили по этому поводу. Иногда он смотрел на лейтенантов и задавался вопросом, испытывали ли они когда-нибудь угрызения совести, и, в некоторых случаях, как они проходили экзамены. И снова перед глазами возникало лицо и слова моряка. Ему следовало тогда остановить его немедленно. Всем им достаточно часто говорили никогда не прислушиваться к сплетням и не потворствовать им. В перенаселенном мире военного корабля это могло закончиться прямым столкновением, неподчинением или еще чем похуже.

Он сосредоточился на двери-ширме. Капитанский салон был частью этого огромного трехпалубного судна, но в то же время совершенно отделен от него. Здесь капитан мог принимать своих близких друзей и избранных подчиненных, даже самых младших, если это его устраивало. Самого Болито дважды приглашали в капитанский салон на борту «Горгоны»: один раз на день рождения короля, когда от него, как от самого юного из присутствующих, требовалось произнести Тост Верности, а другой раз — прислуживать некоторым гостям женского пола и следить за тем, чтобы они не споткнулись на трапах между палубами или не путались в платьях, когда они поднимались и спускались по трапу в шлюпку.

Он снова подумал о Дансере. Он всегда был таким непринужденным с женщинами, во всяком случае, внешне. В этом не было ничего фальшивого или деланного для пущего эффекта; Болито знал немало таких людей. Мартин Дансер был другой породы, это он заметил еще при их первой встрече. Его отец был богатым, искушенным в жизни человеком, обладавшим влиянием и авторитетом, который с самого начала дал понять, что он против сыновнего выбора профессии. Выбрасывать свой ум на ветер, как он не раз выражался.

И он видел это в глазах своей сестры, когда они с Мартином разговаривали и смеялись вместе, и в настороженных взглядах своей матери.

Он прошел в противоположный конец приемной и взглянул сквозь иллюминатор на большой двойной штурвал, на вычищенные решетки, на которых обычно стояли два или более рулевых, когда судно находилось на ходу. Еще одна решетка была прислонена к бизани, вероятно, для просушки, но внезапно напомнила о тех далеких днях на «Менксмене» и о первой порке, свидетелем которой он стал. С этим приходилось смириться, это было необходимо для поддержания дисциплины. Что еще могло обуздать злостного нарушителя?

Возможно, надо было смириться, но Болито так и не привык к этому. И тем не менее он видел, как некоторые из старых матросов обнажали спины и хвастались своей кошачьей выносливостью, как будто ужасные шрамы были чем-то таким, что можно было носить с гордостью.

Он все еще помнил, как стоял вместе с другими мичманами, когда в первый раз услышал звук боцманской дудки, означавший: всей команде собраться на кормовой части шкафута, чтобы стать свидетелями наказания!

Он обнаружил, что сжимает руку другого мичманка, и все его тело сотрясалось от каждого удара плети по разорванной коже.