Чтение онлайн

На палубе шхуны собралась небольшая группа встречающих, вывалена за борт грузовая сетка, чтобы поднять личные вещи прибывших.

Они подождали, пока Верлинг, как старший на шлюпке, поднимется по трапу первым, и Дансер пробормотал:

— Посмотри, кто здесь, Дик. Он ведь не пойдет с нами?

Это был Эгмонт, самый младший из офицеров кают-компании «Горгоны». Он приподнял шляпу в знак приветствия, когда Верлинг перелез через планшир, в то время как остальные вытянулись по стойке смирно или попытались это сделать. Шхуна не была крупным судном, а моряки привыкли к массивному корпусу «Горгоны», а не к корпусу, который казался живым на взволнованной воде. Эгмонт чуть не потерял равновесие, но сумел выпалить:

— Добро пожаловать на борт, сэр!

Верлинг холодно ответил на приветствие и остановился, оглядывая палубу. Болито не мог видеть его лица, но догадался, что тот ничего не упустил, даже смущения и гнева молодого лейтенанта. И, как он заметил, Верлингу было нетрудно сохранять равновесие.

— Надеюсь, все под контролем, мистер Эгмонт, — сказал Верлинг. — Я вижу, шлюпки закреплены по-походному, значит, на берегу никого нет?

Эгмонт выпрямился:

— Согласно полученным распоряжениям, сэр. Готовы к выходу в море.

Болито понимал, что несправедлив к Эгмонту, но ему это показалось хвастовством, как будто тот в одиночку управлял «Забиякой» и готовил ее к походу.

Верлинг резко спросил:

— Где мистер Сьюэлл, наш новый мичман? Он должен быть здесь.

Болито взглянул на Дансера. Верлинг вернулся к своей обычной роли. Он даже вспомнил имя мичмана, хотя едва ли имел время встретиться с ним.

Эгмонт облизал губы:

— Внизу, сэр. Его тошнило.

Он снова облизал губы. Одно упоминание об этом на качающейся палубе возымело свое действие.

Верлинг тоже заметил это.

— Распустите людей. Мы пройдем на корму. Надеюсь, карты и лоции тоже готовы? — Не дожидаясь ответа, он достал часы и ногтем большого пальца открыл крышку. — Итак. Сейчас идет прилив, мы снимемся с якоря в полдень. — И, обращаясь к коренастому боцманмату, добавил: — Продолжайте, Тинкер. Вам знакомы эти люди.

— Я сам их отбирал, сэр.

Даже обращение к нему по прозвищу казалось корректным и официальным. Только Верлинг мог так выражаться.

Он задержался перед мичманами:

— Как сложите свои вещи, доложите мне. — Заметив, что Дансер оглядывается по сторонам, спокойно добавил: — Это не линейный корабль, мистер Дансер. Я надеюсь, что к тому времени, как мы снова отдадим якорь, вы будете знать каждый штаг, каждый блок и каждое рангоутное дерево!

Палуба накренилась, когда якорный канат дернул шхуну, и Дансер тихо сказал:

— Ветер усиливается. Не будем сожалеть, когда мы снимемся с якоря.

— Минутку, вы, двое! — Это был Эгмонт, который, казалось, пришел в себя после своего предыдущего выступления. — Я знаю, что вы оба только что удовлетворили Комиссию — вчера, не так ли? И вы слышали, что сказал мистер Верлинг. Запомните это хорошенько. Сдали вы экзамен или нет — неважно. Пассажиров на этой палубе не будет, уж я позабочусь об этом. А теперь разберите свои вещи и будьте наготове!

Они смотрели, как он отвернулся и стал жестикулировать каким-то морякам, но его слова унес ветер. Дансер пожал плечами:

— Ему нужен корабль побольше, хотя бы из-за его головы.

Болито рассмеялся:

— Пойдем поищем нашего подопечного мичмана. Подозреваю, что его мутит не только из-за качки!

Верлинг остановился перед кормовым трапом, его глаза оказались на уровне палубы крохотного квартердека.

Было неплохо отвлечься от бесконечного ремонта, наведения порядка и приведения корабля, его корабля, в готовность снова занять свое место в ответ на любое требование.

На «Горгоне» он все еще был первым лейтенантом. Переведенный на любой другой корабль, он был бы просто еще одним членом кают-компании, со стажем, но без будущего.

Он снова почувствовал, как содрогнулся корпус, услышал погромыхивание блоков, где снасти были чуть ослаблены. Шхуна была жива. Ей не терпелось выйти в море.

Он прикоснулся к свежевыкрашенной поверхности. Что ж, да будет так.

Как твердо заявил Тинкер Торн, все люди, отобранные в экипаж «Забияки», были умелыми и испытанными, которых будет очень не хватать на их старом двухдечнике, если ему прикажут срочно выйти в море.

Болито узнавал большинство из них и испытывал чувство сопричастности, которое было трудно понять, хотя он часто слышал, как пожилые моряки описывали его.

Первоначальная неловкость исчезла в момент подъема якоря, когда люди навалились на вымбовки, и послышалось мерное «лязг, лязг, лязг» палов кабестана. Все свободные от других обязанностей руки напрягались в такт хриплым командам Тинкера. И мичманы, и даже кок в белой куртке.

Двое матросов на штурвале, остальные ждут, когда якорь оторвется от грунта, чтобы ставить паруса. Каждый элемент такелажа присоединяется к грохоту, блоки принимают на себя нагрузку, готовые к тому, что полотнища парусов наполнятся ветром.

Верлинг стоял у нактоуза магнитного компаса, готовый к решающему моменту.

«Лязг, лязг, лязг» — теперь медленнее.

Матрос, стоявший на носу прямо над бушпритом, повернулся в сторону кормы и сложил ладони рупором. Несмотря на это, его голос был почти заглушен шумом ветра в такелаже. Он увидел толстый канат, натянутый, как струна, и направленный вертикально вниз.

— Якорь встал!

Это было то, чего Болито никогда не забудет. Да и не хотел бы забывать.

Когда канат был выбран полностью, нагрузка на кабестан ослабла, палуба накренилась так круто, что подветренные шпигаты были затоплены, а корпус продолжал крениться.

Это было захватывающе, потрясающе; даже на подверженном стремительной качке куттере «Мститель» он не видел ничего подобного. Огромные паруса трещали и наполнялись ветром, брызги стекали по ним ледяным дождем. Ноги скользили по мокрым доскам палубы, слышались вздохи и проклятия людей, согнувшихся почти вдвое в борьбе с ветром и рулем.

Болито видал множество небольших судов, которые двигались при сильном ветре. Это всегда завораживало и трогало его, как будто перед ним какая-то огромная морская птица расправляет крылья и поднимается над водой.

Даже сквозь шум он слышал отдельные команды Верлинга, мог представить его на корме у штурвала, стоящим под углом к накрененной палубе и наблюдающим одновременно и за каждым парусом, и за проплывающей мимо панорамой суши, которая из-за дождя виделась словно сквозь мокрое стекло.

И над всем этим шумом господствовал голос Тинкера Торна, убеждающий, угрожающий.

— Наложи еще один шлаг, Морган! Пошевеливайся, черт возьми!

Или:

— Что ты имеешь в виду, Аткинс: я думаю? Оставь это для моряков с мозгами!