Чтение онлайн

Так или иначе, американской стороне приходится констатировать провал своей политики в отношении Багдада. Тот же Скоукрофт признает: «Наш подход к предотвращению конфликта – предупреждать против воинственного поведения, давать понять, что не оставим своих друзей, но продолжать предлагать добрые отношения в обмен за хорошее поведение – потерпел провал».37 Смягчающее для Вашингтона обстоятельство Скоукрофт видит в позиции арабских друзей США, выступавших в период назревания кризиса против активного американского вмешательства и отдававшим предпочтение внутриарабской дипломатии.

Джордж Буш, со своей стороны, берет под защиту Гласпи, считая, судя по всему, ее действия вполне адекватными. Это и понятно, поскольку сам Буш не предполагал, что Ирак замышляет широкомасштабную агрессию. Он пишет: «Мне не верилось, что Саддам вторгнется. Какое-то время я думал или надеялся, что его действие направлено на то, чтобы посильнее надавить на Кувейт, заставить урегулировать споры и что, сделав это, он уйдет».38 «У нас не было ясности в отношении целей Саддама», говорится в книге Буша и Скоукрофта.39

Быстроту и резкость разворота Вашингтона – от политики «наведения мостов», заигрывания и умиротворения к жесткому противостоянию можно объяснить, во-первых, тем, что неожиданным захватом всего Кувейта Багдад радикально изменил для США ситуацию в неприемлемом для них направлении. Вторая причина, почему США переориетировались на конфронтацию с Ираком, состоит, как я полагаю, в том, что сразу отпали доводы, которые до этого побуждали Вашингтон закрывать или полузакрывать глаза на иракские программы обретения оружия массового уничтожения. Возникла удобная возможность разом покончить с этой быстронараставшей опасностью – возможность, созданная к тому же самим Багдадом. Отсюда берет исток разработка военной операции МНС как с самого начала ориентированной на нанесение Ираку крупного поражения. Отсюда же и установка, которую Буш изложил Горбачеву еще в Хельсинки, на введение для Ирака военных ограничений при окончательном урегулировании. Если вариант нанесения сильного удара по Ираку в течение какого-то времени еще оставался опцией и допускался мирный исход, то установка на военные ограничения для Ирака сохраняла силу при любом развитии событий, то есть и при мирном, и при военном варианте решения конфликта.

В логике действий администрации Буша здесь отказать нельзя. За что ее вполне обоснованно можно и должно критиковать, так это за то, что она не использовала, как надо, уникальное положение, в котором оказалась, когда Саддам Хусейн в беседе с Гласпи весьма прозрачно обрисовал свои возможные намерения. Такой доверительной беседы, таких откровений иракский руководитель не удостоил больше никого.

* * *

Сказанное о США и Ираке в принципе справедливо и для оценки отношений Ирака с другими ведущими индустриально развитыми странами. В Западной Европе, где разведка и служба политического анализа поставлены, как известно, неплохо, с Багдада давно уже не спускали глаз. К режиму С. Хусейна там не питали симпатий и доверия, но само положение Ирака как крупного и важного государства региона предполагало необходимость работы с его руководством. К этому подталкивали и конкретные экономические интересы, включая поставки оружия, промышленного оборудования, технологий и продовольствия. Устойчивый дрейф Багдада в сторону Запада казался многообещающим, а потому настораживающие моменты (усиленное перевооружение, стремление приобрести средства массового поражения и их доставки, заявка на общеарабское лидерство и т.п.) регистрировались, накапливались, но пока не становились определяющими в подходе. Особую активность на иракском направлении проявляли Франция и Германия.

В свою очередь Багдад тоже оказывал им повышенное внимание, прежде всего Франции, культивируя с ней особые связи, причем не без успеха. Например, министр обороны Франции Шевенман был одним из учредителей общества дружбы с Ираком и ярым поборником франко-иракского сближения. Миттеран расстался с ним лишь перед самым началом военных действий коалиции, поскольку дальше его уже просто нельзя было держать на этом посту ввиду его проиракской линии.

Вполне вероятно, что Багдад переоценил свое значение для западной Европы, как это он сделал применительно к США. И те же мотивы, что и американцев, побудили Западную Европу и Японию с самого начала занять жесткую позицию в отношении захвата Кувейта.

Московский азимут

А теперь о Советском Союзе. Хотя между СССР и Ираком существовали своего рода особые отношения, а положения Договора 1972 года о дружбе и сотрудничестве предусматривали процедуру консультаций, в Багдаде, надо думать, исходили из того, что заикнись они о своих планах в отношении Кувейта, и из Москвы раздастся четкое нет. И в этом предположении они были совершенно правы, поэтому свои планы Багдад держал от Москвы в полном секрете.

Решение принебречь контактами с Москвой могло иметь и дополнительную подоплеку. В Ираке, бесспорно, хорошо видели масштабы переживаемого Советским Союзом политического кризиса и экономической деградации. И, наверное, считали, что с советского фланга им не грозят сколько-нибудь серьезные неприятности как по причине нашей поглощенности внутренними делами, так и прямыми, прежде всего финансовыми, интересами в Ираке. Не сбрасывался, надо думать, и такой фактор, как присутствие в Ираке нескольких тысяч советских специалистов и солидный запас доброй воли, который исторически сложился в нашем обществе в отношении Ирака как страны, с которой в прежних кризисных ситуациях мы выступали с единых или близких позиций.

Рассуждать так основания, действительно, были. Но появились и такие новые очень важные обстоятельства, которые нельзя было игнорировать. Это качественные перемены в самом советском обществе, связанные с гласностью, демократизацией, пересмотром прежних взглядов на окружающий мир. Случись иракская агрессия против Кувейта на десять – пятнадцать лет раньше, кто знает, как отреагировала бы на нее Москва: «холодная война» во многом, хотя и не во всем, диктовала в прошлом свою логику поведения. Но в 1990 году обстановка в обществе была уже другой, менее идеологизированной, более в политическом плане плюралистичной. Появилось много нового и в самом подходе к явлениям международной жизни, в критериях, по которым они оценивались. Полагаю, что для иракского руководства эта сторона советской действительности была меньше знакома, поскольку практическое взаимодействие с Ираком происходило не столь уж в широком диапазоне международных дел. Уверен, что для Багдада острота советской реакции на захват Кувейта стала в значительной мере сюрпризом. Там скорее рассчитывали на нашу вынужденную пассивность. Благосклонного отношения вряд ли ожидали (в чем – в чем, а в наивности иракских руководителей не заподозришь), но и не предполагали той меры принципиальности в советской позиции, какая была проявлена. Это был еще один очень серьезный просчет Багдада, когда он взвешивал для себя шансы на успех.

От одной ошибки к другой на пути к катастрофе

Итак, допустив грубейшие просчеты в оценке обстановки и раскладе сил, Багдад поддался соблазну и вторгся в Кувейт. Реакция была незамедлительная и совершенно определенная. Казалось бы, ошибиться в ее смысле было нельзя. Однако со стороны Багдада последовала целая серия шагов, еще больше усугубивших его положение.

Начнем с того, что после захвата Кувейта ничто не мешало Багдаду выждать, осмотреться, проанализировать происходящее и уже только после этого, взвесив все «за» и «против», решать, как действовать дальше. Здравый смысл требовал серьезнейшим образом отнестись и к первому основополагающему решению Совета Безопасности, и уж тем более ко второму, введшему экономические санкции, и сделать вывод, что противостоять всему мировому сообществу – дело заведомо проигрышное. Возможностей у Багдада красиво обставить свое отступление от задуманного было на тот момент хоть отбавляй. Существовала даже перспектива кое-что для себя приобрести через последующие переговоры с правительством ас-Сабахов. Вместо этого Багдад сбросил с себя маску поборника «свободного» Кувейта и объявил о его аннексии, фактически отрезав (или во всяком случае сильно политически затруднив для себя) пути отхода. Шаг, удививший своим вызывающим характером, а также своей иррациональностью как по существу, так и в отношении выбора момента. Багдад не только сам устраивал себе западню, но и автоматически еще сильнее восстанавливал против себя окружающий мир, представ не просто стороной, пошедшей вопреки международному праву на применение силы, но и захватчиком чужого.

Помню, что меня очень удивляло спокойное безразличие, с которым в Багдаде относились к реакции в мире на его действия. Что это было – азарт игрока, пошедшего ва-банк, зашоренность видения, вера в непогрешимость собственного суждения, высокомерное пренебрежение к мнению других, неспособность признаться самим себе в совершаемой ошибке или причудливая смесь всех этих и других элементов? Содержание бесед с Тариком Азизом, с Саадуном Хаммади и разговоры с иракскими руководителями государственных деятелей других стран, о которых нам становилось известно, давали основания для любого из этих предположений. Так или иначе каждым новым своим шагом Багдад нагромождал одну ошибку на другую, все сильнее загоняя себя в угол. Чего стоило, скажем, взятие иностранных заложников и размещение их на военных объектах, вторжения в резиденции послов и осада посольств в Кувейте, разграбление страны, произвол и издевательства над кувейтянами, угрозы уничтожить все нефтепромыслы в зоне Залива, использовать химоружие и т.п. Эти действия сплачивали антииракскую коалицию, множили ее ряды, укрепляли впечатление, что образумить Багдад можно только силой.

Положим, что на самом первом этапе конфронтации, когда МНС еще только начинали дислоцироваться на Аравийском полуострове, в Багдаде могли думать, что все ограничится мерами по защите Саудовской Аравии, и не просчитывали дальше этого. Соответственно и вели себя, бросая Совету Безопасности один вызов за другим. Но когда Вашингтон объявил об увеличении американского контингента в зоне Залива еще на 200 тысяч человек, разве не стало яснее ясного, к чему идет дело? Да и мы это не раз втолковывали иракскому руководству и в Москве, и в Багдаде, прямо предупреждая о приближении войны и неминуемом разгроме Ирака. Почему же Багдад уперся?

Напрашивается несколько объяснений. Во-первых, не исключено, что в Багдаде расценивали военные приготовления США и их союзников преимущественно как акции устрашения, считали угрозу перехода МНС к военным действиям блефом. Иначе говоря, до какого-то момента, игнорируя все свидетельства об обратном, считали, что Буш не решится пустить в ход оружие из опасений неприемлемых потерь. Кое-кто из числа бывших министров обороны США и отставных генералов предрекали американские военные потери в 20-30 тысяч человек и даже больше. Со своей стороны Багдад, стараясь подпитывать такие опасения, стращал применением химического оружия, ракетными ударами, терактами и огромными материальными разрушениями в регионе.