Чтение онлайн

Раскроем наконец и тайну упомянутых выше «цилиндрических корзинок», которые несли жрицы, – знанием этой тайны мы, как и в предыдущем случае, обязаны представителю христианской интеллектуальной элиты, демонстративно шокировавшей общественность «откровенничаньем на запретные темы». Согласно сообщению Климента Александрийского, в корзинках, помимо плодов и пирогов, находились особые символические изображения, известные в индуистской традиции под названием «йони». Это не может вызывать удивления, если учесть тот факт, что сами корзинки символизировали uterum maternum и, несомые во главе процессии, должны были знаменовать собой «устремленность к новой жизни».

Таким образом, мы выясняем, что все уже, по сути, «давно сказано» – в довольно бесцеремонной манере, но зато ясно и однозначно; но как же в таком случае могло возникнуть представление о «неразрешимости тайны» Элевсинских мистерий? Впрочем, ответ на этот вопрос дан нами уже в первой главе: европейская цивилизация есть цивилизация христианская, – и даже тот, кто не придерживается «обряда», тем самым отнюдь не избавлен еще от воздействия христианской ментальности. Ценности, согласно укоренившемуся представлению, могут быть только «идеальными»; естественная для европейца тяга к античной культуре неизбежно вызывает желание как-то ее «оправдать», но, поскольку «оправдание» возможно только в «идеальном плане», исследователи готовы пренебречь частностями (пусть и весьма существенными – свидетельствами, например, «признанных авторитетов») во имя сохранения главного – квазихристианской атмосферы идеалистической благопристойности, флер которой решительно необходим для того, чтобы сделать образ античной цивилизации хоть сколько-нибудь приемлемым с точки зрения концепции «прогрессирующей духовности». Однако читатель уже заметил, что в нашу задачу отнюдь не входит поиск «предвестников христианства» там, где они явным образом отсутствовали; приведенные свидетельства позволяют увидеть логику Элевсинских мистерий, и с этой точки зрения мы охотно готовы простить им отсутствие «идеального начала».

Богиню Кирке, принципиально сопоставимую, как мы видели, с любой другой богиней, вполне допустимо, на наш взгляд, сопоставлять и с персонажами менее «универсального» плана; среди последних мы хотели бы особо отметить Елену, небезызвестную в качестве «виновницы» Троянской войны. Ставшая своего рода архетипом «неверной супруги», Елена обычно рассматривается в ключе «легкомысленном», если не сказать «фривольном»; однако контекст, в котором она предстает в «Одиссее», дает определенные основания и для более «серьезного подхода».

Итак, отвлечемся на время от основного сюжета и перенесемся вниманием к четвертой песни поэмы: действие происходит в доме Менелая, Елена рассказывает Телемаху о его отце:

Вот, Телемах, как с твоим отцом я в последний раз повстречалась: плетью избитый и в рубище скверном, как раб, пришел он в наш город, – всех этот вид в заблужденье привел, но я Одиссея узнала. Он и со мною пытался хитрить, но недолго, – его я отмыла, маслом натерла и е новые облачила одежды, и поклялась великою клятвой: троянцам не выдавать, – (то есть, добавим от себя, «не причинять вреда»). Нетрудно заметить, что формальное обоснование всей этой истории более чем сомнительно: поведение Одиссея в качестве разведчика совершенно рассеивает традиционное представление о его «хитроумии». В самом деле, даже рассчитывая на полную лояльность со стороны Елены, мыться в ее доме было до крайности «не хитроумно», поскольку ситуация вполне могла предполагать неожиданное появление мужа («нового» и отнюдь не расположенного к ахейцам), служанок и т. п. И еще менее «хитроумным» выглядит переодевание в «новые одежды»: ведь в данном случае нищенское рубище не «печальная необходимость», а средство маскировки, расстаться с которым до конца выполнения задания означало бы проявить полнейшее непонимание самых элементарных принципов военной разведки.

Впрочем, все эти недоразумения указывают не столько на недостаток бдительности со стороны Одиссея, сколько на то, что мы имеем дело со вторичной, переработанной версией мифа. Контуры первоначальной версии, в которой Елена являлась своеобразным «двойником» Кирке и возвращала Одиссея из царства смерти (отметим уместную для обозначения последнего образность «нищенского рубища», «следов от ударов плетью» и «рабского обличья»), просматриваются достаточно ясно. Впрочем, аналогии этим не исчерпываются, поскольку Елена является в некотором роде и «хозяйкой забвения», – во всяком случае, когда гости на пиру у Менелая вспомнили о былых бедах и «заплакали», как это часто случается с гомеровскими героями, Елена, не тратя времени на «формальные утешения», подсыпала гостям в вино некое снадобье, «заставляющее забыть о печалях» – « ». Первоначальный миф, пусть и перенесенный в «бытовые рамки», просматривается и здесь достаточно ясно.

Отметим также, что упомянутое снадобье было подарено Елене некой египтянкой по имени Полюдамна; имя этого персонажа производит достаточно странное впечатление, поскольку, сохраняя определенную видимость смысла в контексте греческого языка («», в принципе, можно передать как «усмиряющая многих»), оно, тем не менее, решительно не соответствует нормам греческого словообразования – правильной формой в данном случае было бы «». Возникает ощущение, что мы имеем дело с попыткой «осмысленной» передачи некоего экзотического для греков имени; и если это ощущение верно, то и об обладательнице имени можно позволить себе высказаться достаточно определенно.

«Усмиря.щая многих» – весьма подходящий эпитет для богини смерти; о ней же можно с полным правом сказать и то, что она «заставляет забыть о печалях». Но в Египте была, по сути, только одна богиня смерти (равно как, впрочем, и жизни) – Исида, объединившая в своем образе черты многочисленных «локальных» богинь (типологически настолько близких, что взаимное отождествление их протекало с неизбежностью естественного процесса). Заметим, что одним из прозвищ Исиды, под которым она почиталась в Фивах, было «mw.t» – «мать»; на письме это прозвище передавалось знаком коршуна, также читавшимся «mw.t», «Коршун», заметим, ничуть не менее, чем «ястреб», подходит для олицетворения смерти, тогда как «мать» должна ассоциироваться, разумеется, с прямо противоположным понятием. Тем не менее мы видим, что и тот и другой смысл выражены единой графической формулой, – и это, на наш взгляд, является классическим примером характерного для «мифологии 6огини» «6инарного символизма», о котором нам уже представлялся случай говорить выше. Следует также особо отметить, что, сближая Кирке и Елену с Исидой, мы вовсе не хотим сказать, что данные персонажи были «попросту заимствованы» из Египта; речь идет скорее об общности традиций, которая, по-видимому, осознавалась и была – в рассмотренном нами эпизоде с Еленой – подчеркнута.

Вернемся, однако, к основной сюжетной линии.

Одиссей, «наладив отношения» с Кирке, не забыл и про товарищей; известные нам «свиньи» были пригнаны назад, и окончательно смягчившаяся Кирке натерла их «другим снадобьем». Таким образом, спутники Одиссея снова приобрели прежний облик, – впрочем, слово «прежний» тут не совсем уместно: на самом деле они стали моложе, а также «намного красивей и ростом повыше». Первый пункт требует определенного уточнения: если спутники Одиссея стали моложе, то, собственно, насколько? В эпосе, связанном условностями сюжета, речь идет только об «относительной» молодости, – однако есть все основания полагать, что традиция, на которой основывается эпос, имела в виду молодость в самом «радикальном» понимании этого слова.

Не забыты и другие товарищи – вот уже Одиссей снова на берегу:

Давайте-ка, друзья, поскорее вытащим корабль на сушу, сложим все наше добро в пещеру и пойдем к нашим – они там, в доме у Кирке, где кладовые неистощимы, пьют и едят вволю.

Предложение это вызывает всеобщее одобрение, однако «материалист» Эврилох снова устраивает истерику:

Ах, бедняги, куда ж мы идем! Не довольно ль вам бедствий, что в довершенье всего в залы Кирке выпады спуститься!

Отметим здесь характерную обмолвку в слове «спуститься» (« »}. По сюжету, в дом Кирке можно только подняться, поскольку он находится в середине острова, – но в данном случае «исходная традиция» явно преобладает над сюжетом: дом Кирке – это, по сути, загробное царство, в которое вполне можно и «спуститься». Впрочем, Эврилох в своих стараниях возбудить общественное мнение против Кирке начинает уже и «проводить аналогии», намекая на предшествующую историю с киклопом. Ошибка Эврилоха, смешивающего две принципиально разные мифологические системы, грозит самыми неприятными последствиями (как, заметим, и все подобного рода ошибки – возможность развить этот тезис нам еще представится), и решимость Одиссея «урезонить» Эврилоха, то есть,

быстро выхватив меч, им ударить по шее, чтоб голова по земле покатилась, –

можно если не одобрить, то, по крайней мере, понять. Впрочем, товарищи с помощью примирительных слов:

Ну его, пусть тут сидит себе – мы же пойдем, – спасли Эврилоха, и он в конце концов тоже пошел со всеми.

Заметим, что употребленное нами словосочетание «загробное царство Кирке» следует понимать в сугубо специфическом смысле, избегая при этом по возможности любых «литературных ассоциаций». Царство Кирке есть прежде всего царство душ, а душа, с точки зрения «мифологии богини», представляет собой живую (хоть и невидимую) субстанцию, связанную невидимыми, но вполне реальными узами с миром живых. Пиршество в доме у Кирке, где «пьют и едят вволю», как раз и является метафорическим выражением подобной органической связи. Поэтому при словах «загробное царство» читателю отнюдь не следует рисовать в своем воображении каких-либо «условных мертвецов», «упырей», «призраков» и т. д., – эти по определению безжизненные персонажи не могут иметь законного места в мифологии жизни, и система ценностей, которую они представляют, носит – как будет разъяснено ниже – принципиально иной характер.