Михаил Юрьевич Лермонтов. Личность поэта и его произведения
Шрифт:
Мцыри вернулся вновь к своей темнице, проблуждав напрасно в горах и не найдя дороги к обетованному краю:
И страшно было мне, понятьНе мог я долго, что опятьВернулся я к тюрьме моей;Что бесполезно столько днейЯ тайный замысел ласкал,Терпел, томился и страдал,И всё зачем?.. Чтоб в цвете лет,Едва взглянув на Божий свет,При звучном ропоте дубравБлаженство вольности познав,Унесть в могилу за собойТоску по родине святой,Надежд обманутых укорИ вашей жалости позор!..Все, что ему дала эта отчаянная попытка вырваться на волю, было: трехдневная жизнь с природой, сон любви и случайный геройский подвиг – убийство невинного зверя.
Не то ли же самое дала и Лермонтову его кочевая жизнь на Кавказе?
Мы знаем, что даже предчувствие смерти, которое так поэтически описано в последнем сне Мцыри, оправдалось.
Все в этой поэме пропитано личным чувством, не исключая и мирного финала, в котором так много религиозного смирения.
Мцыри – герой очень мирно настроенный, хоть он и в родстве с демоническими натурами. Пусть он не желал людской помощи и был чужой для людей, но «людям он не делал зла» и умер «рабом и сиротой», без проклятий, и с верой в Бога:
Прощай, отец… дай руку мне;Ты чувствуешь, моя в огне…Знай, этот пламень с юных днейТаяся, жил в груди моей;Но ныне пищи нет ему,И он прожег свою тюрьмуИ возвратится он к Тому,Кто всем законной чередойДает страданье и покой…Но что мне в том? – пускай в раю,В святом, заоблачном краю,Мой дух найдет себе приют…Увы! – за несколько минутМежду крутых и темных скал,Где я в ребячестве играл,Я б рай и вечность променял…Когда я стану умирать,И, верь, тебе не долго ждать —Ты перенесть меня велиВ наш сад, в то место, где цвелиАкаций белых два куста…Трава меж ними так густа,И свежий воздух так душист,И так прозрачно золотистИграющий на солнце лист!Там положить вели меня.Сияньем голубого дняУпьюся я в последний раз.Оттуда виден и Кавказ!Быть может, он с своих высотПривет прощальный мне пришлет,Пришлет с прохладным ветерком…И близ меня перед концомРодной опять раздастся звук!И стану думать я, что другИль брат, склонившись надо мной,Отер внимательной рукойС лица кончины хладный пот,И что вполголоса поетОн мне про милую страну…И с этой мыслью я засну,И никого не прокляну!XIII
Подводя окончательный итог всей литературной деятельности Лермонтова за последний период его жизни, мы видим, как поэт продолжал колебаться между старыми неустойчивыми и противоречивыми взглядами на все вопросы жизни. Но этот разлад с жизнью и эти противоречия в суждениях о ней показывают нам, что энергичные попытки разрешить задачу не ослабевали в душе поэта. Несмотря на житейскую философию индифферентизма, какую он проводил в «Маскараде» и – как сейчас увидим – развивал подробно в «Герое нашего времени», Лермонтов чувствовал необходимость слияния с людьми и жизнью.
Способность поэтически отдаваться налетающим настроениям отразилась на всех стихотворениях этого последнего периода его жизни, и всякая попытка вычитать из них какое-либо связное и цельное мировоззрение была бы насилием над истиной. Истина заключалась в бессменной тревоге духа самого художника.
«Герой нашего времени»
I
Жуковский, а за ним Гоголь окрестили настроение Лермонтова словом «безочарование»; однако это настроение было скорее страстным, хоть и скоропроходящим «очарованием» всеми впечатлениями бытия. Скоропроходящим очарованием оно было потому, что все порывы чувства тотчас же охлаждались рассудком сильным и строгим, но не имевшим никаких определенных и установившихся взглядов на основные вопросы жизни, которые так волновали сердце поэта. Поэт то вырастал в своих собственных глазах до величественного образа пророка, то приравнивал себя к слабой промотавшейся толпе; молился искренно и вновь впадал в сомнение; искал покоя на лоне природы и бросался в кровопролитную битву; сочинял любовные стихи и в то же время писал эпиграммы на женщин; так поступал он, повинуясь поочередно то наплыву чувств, то неотвязным речам пытливого рассудка.
Такое нервное состояние души должно было отразиться на нервности в поступках. Поэт с Кавказа летал в Петербург, из Петербурга вновь на Кавказ; веселился в обществе и возвращался домой печальный, был печален в обществе и ехал веселиться за город, проказничал, как школьник, и вдруг становился угрюм и серьезен.
С этими капризами нервного и впечатлительного человека должны были считаться окружающие, для которых снисходительность к ним не была обязательна.
Нервность поэта, вырождавшаяся очень часто в капризное озорство, была главной причиной той несчастной дуэли, которая так неожиданно прервала жизнь Лермонтова.
Дуэль в то время была явлением очень обыкновенным не только в военных, но и в светских кругах общества; и для Лермонтова последняя дуэль была не первой. Ближайшие причины, вызвавшие ее, известны: она была следствием салонного соперничества двух молодых людей, из которых один, уступая другому в уме и таланте, кажется, побеждал его внешними преимуществами. Вражды, в точном смысле этого слова, между соперниками не было, так как ни идейная рознь, ни ревность их не разъединяли. Ценой победы был просто светский успех или, другими словами, удовлетворенное самолюбие, – кумир, которому Лермонтов приносил не первую жертву. Из показаний свидетелей ясно также, что Лермонтов всегда переводил спор на свою почву и выбирал оружие, которым его противник не владел, а именно: свое остроумие, желчное и беспощадное. Примирить противников могла только уступка со стороны Лермонтова, на которую он не соглашался, несмотря на многократные предостережения, или борьба на равных условиях и оружием, одинаково доступным обоим противникам.
Это состязание кончилось для Лермонтова плачевно и лишило Россию многих литературных сокровищ.
II
С юношеских лет Лермонтов стремился подыскивать для выражения своих поэтических настроений более широкие рамки, чем короткая лирическая песня. Он с особой любовью, как мы знаем, разрабатывал форму поэмы и драмы. Пробовал он в юности написать и повесть, но не хватило терпения ее окончить.
В последние годы своей жизни Лермонтов к этой попытке вернулся, очевидно, потому, что психический мир его излюбленного героя настолько расширился и углубился, что потребовал более детальной и свободной обработки, которую всего легче было осуществить в форме повести или романа.
Четыре попытки в этом роде были прерваны опять в самом начале. Неоконченной осталась какая-то фантастическая повесть («Лугин», 1841), напоминающая слегка «Портрет» Гоголя, – очень занятный рассказ, но ничего не дающий для определения нравственной физиономии главного героя.
Неоконченной осталась и другая повесть (1837–1838), в которой должна была быть рассказана история жизни некоего Саши Арбенина. Едва ли это тот Арбенин, который так трагично кончил свою жизнь [34] .
34
В повести есть ценные строки, в которых нетрудно узнать страничку из автобиографии.
«[Саша] разлюбил игрушки и начал мечтать. Шести лет уже он заглядывался на закат, усеянный румяными облаками, и непонятно-сладостное чувство уже волновало его душу, когда полный месяц светил в окно на его детскую кроватку. Ему хотелось, чтоб кто-нибудь его приласкал, поцеловал, приголубил, но у старой няньки руки были такие жесткие! Отец им вовсе не занимался, хозяйничал и ездил на охоту. Саша был преизбалованный, пресвоевольный ребенок. Он семи лет умел уже прикрикнуть на непослушного лакея. Приняв гордый вид, он умел с презреньем улыбнуться на низкую лесть толстой ключницы. Между тем природная всем склонность к разрушению развивалась в нем необыкновенно. В саду он то и дело ломал кусты и срывал лучшие цветы, усыпая ими дорожки. Он с истинным удовольствием давил несчастную муху и радовался, когда брошенный им камень сбивал с ног бедную курицу. Бог знает, какое направление принял бы его характер, если б не пришла на помощь корь, болезнь опасная в его возрасте. Его спасли от смерти, но тяжелый недуг оставил его в совершенном расслаблении: он не мог ходить, не мог приподнять ложки… Болезнь эта имела важные следствия и странное влияние на ум и характер Саши: он выучился думать. Лишенный возможности развлекаться обыкновенными забавами детей, он начал искать их в самом себе. Воображение стало для него новой игрушкой. Недаром учат детей, что с огнем играть не должно. Но увы! Никто и не подозревал в Саше этого скрытого огня, а между тем он обхватил все существо бедного ребенка. В продолжение мучительных бессонниц, задыхаясь между горячих подушек, он уже привыкал побеждать страданья тела, увлекаясь грезами души. Он воображал себя волжским разбойником среди синих и студеных волн, в тени дремучих лесов, в шуме битв, в ночных наездах, при звуке песен, под свистом волжской бури. Вероятно, что раннее развитие умственных способностей немало помешало его выздоровлению».
Не окончил Лермонтов и романа «Княгиня Лиговская» (1836), в котором он собирался рассказать историю юношеских лет будущего «героя нашего времени» – Печорина.
В виде отрывка осталась, наконец, и повесть в стихах, известная под названием «Сказка для детей» (1839). Трудно отгадать ее смысл, так как повесть обрывается на первой же главе. Это – художественная картина барского светского воспитания; злая довольно сатира, и опять с демоническими мотивами. Для характеристики миросозерцания поэта она не дает почти ничего нового.
Все эти темы занимали Лермонтова в то самое время, когда он работал над «Героем нашего времени» (1839–1841), и, быть может, этим и объясняется, почему поэт бросал многие начатые работы. Все, что он хотел сказать в своих неоконченных повестях, он выразил полнее и более связно в той серии рассказов, которые он объединил под общим заглавием «Героя нашего времени».
Личность Печорина неразрывно связалась в нашем представлении с личностью самого поэта; и на сам роман мы привыкли смотреть как на литературное завещание, как на «последнюю исповедь».