Михаил Юрьевич Лермонтов. Личность поэта и его произведения
Шрифт:
«У меня врожденная страсть противоречить, – говорит про себя Печорин, – целая моя жизнь была только цепь грустных противоречий сердцу или рассудку. Присутствие энтузиаста обдает меня крещенским холодом, и я думаю, частые сношения с вялым флегматиком сделали бы из меня страстного мечтателя». Это признание чрезвычайно важно. Печорин, очевидно, характер совершенно неустойчивый; он – неустановившийся человек в покое, человек порывистый, которого обстоятельства жизни и среда, даже простая случайность, могут натолкнуть совершенно неожиданно на самые противоречивые поступки и решения.
С самим Печориным, в котором автор сумел так искусственно уравновесить обе половины своей бурной души – ее энтузиазм и ее разочарование, – мы встречаемся в первый раз в 1836 году, в повести «Княгиня Лиговская». Эта повесть, как и юношеские драмы, носит, бесспорно, автобиографический характер, в чем можно убедиться, сравнив рассказ (хотя бы и очень подкрашенный) о воспитании Печорина, героя «Княгини Лиговской», и о его офицерской жизни, с теми сведениями, какие сохранились о юности и молодости самого автора [35] .
35
«До двенадцатилетнего возраста Печорин жил в Москве. С детских лет он таскался из одного пансиона в другой и, наконец, увенчал свои странствования вступлением в университет, согласно воле своей премудрой маменьки. Он получил такую охоту к перемене мест, что если бы жил в Германии, то сделался бы странствующим студентом. Но скажите, ради Бога, какая есть возможность в России сделаться бродягой повелителю трех тысяч душ и племяннику двадцати тысяч московских тетушек. Итак, все его путешествия ограничивались поездками с толпою таких же негодяев, как он, в Петровский, в Сокольники и Марьину рощу. Можете вообразить, что они не брали с собою тетрадей и книг – чтоб не казаться педантами. Приятели Печорина, которых число было впрочем не очень велико, были всё молодые люди, которые встречались с ним в обществе, ибо и в то время студенты были почти единственными кавалерами московских красавиц, вздыхавших невольно по эполетам и аксельбантам, не догадываясь, что в наш век эти блестящие вывески утратили свое прежнее значение.
Печорин с товарищами являлся также на всех гуляньях. Держась под руки, они прохаживались между вереницами карет к великому соблазну квартальных. Встретив одного из этих молодых людей, можно было, закрывши глаза, держать пари, что сейчас явятся и остальные. В Москве, где прозвания еще в моде, прозвали их la bande joyeuse».
Много личных воспоминаний об одном из ранних увлечений кроется и на тех страницах повести, на которых рассказана история жестокосердного кокетства Печорина с Лизой Негуровой.
Повесть не окончена, но один из основных мотивов «Героя нашего времени» сохранен в этом рассказе.
Молодой светский офицер, Григорий Александрович Печорин («Княгиня Лиговская»), когда-то был женихом одной особы, вышедшей не по любви замуж за князя Лиговского.
Несмотря на свою молодость, Печорин – человек с богатым, по-видимому, прошлым, как все герои Лермонтова. Гордый, он любил играть роль; но эта роль давалась ему с трудом. Он «искал пьедестала, встав на который он мог бы заставить толпу взглянуть на себя», «он не оскорблялся равнодушием света к нему, потому что оценил свет в настоящую его цену; он знал, что заставить говорить о себе легко; но знал также, что свет два раза сряду не занимается одним и тем же лицом». «У него прежде было занятие – сатира».
Эта сатира была не простой насмешкой, но отзывалась злостью и презрением, которые родились в гордой душе Печорина, вскормленные его замкнутой жизнью и недоверием к людям. Он чувствовал в себе избыток сил и считал себя вправе требовать, чтобы и другие оказывали этим скрытым силам должное почтение. Хотя на его лице были «глубокие следы прошедшего и чудные обещания будущего», и «толпа говорила, что в его блестящих глазах есть что-то», – тем не менее, в обществе он не был замечен. Общество, свет и, главным образом, женские сердца – вот пока предмет его любви и вожделений. «Увлекаясь сам наружной красотою и обладая умом резким и проницательным, Печорин умел смотреть на себя с беспристрастием и, как обыкновенно люди с пылким воображением, преувеличивал свои недостатки. Убедясь по собственному опыту, как трудно влюбиться в одни душевные качества, он сделался недоверчив и приучился объяснять внимание или ласки женщин расчетом или случайностью. В том, что казалось бы другому доказательством нежнейшей любви, он пренебрежительно видел приметы обманчивые, слова, сказанные без намерения, взгляды, улыбки, брошенные на ветер, первому, кто захочет их поймать; другой бы упал духом и уступил соперникам поле сражения… но трудность борьбы увлекает упорный характер, и Печорин дал себе честное слово остаться победителем».
Рассказ «Княгиня Лиговская» должен был нас познакомить с этими победами; но он не окончен, и все, что мы знаем о Печорине с этой стороны, сводится к одному эпизоду – к интриге с замужней женщиной, которая была прежде его невестой, к глубокой затаенной любви героя и к его мести за оскорбленное самолюбие. Печорин, обманутый одной женщиной, вымещает свою злобу на другой, и вымещает очень некрасивым способом, более жестоким, чем его позднейший поступок с княжной Мери.
Для характеристики Печорина рассказ «Княгиня Лиговская» дает немного. Личность Печорина обрисована бледно, несмотря на биографические данные, какими автор обставил его характеристику. Он – тип человека пока еще с неустановившимся характером, человека, в котором развивающийся эгоизм и пессимизм одерживают последние победы над умирающим прежним идеализмом.
V
Но годы взяли свое – и Печорин как «герой нашего времени» успел выработать несколько иную житейскую философию – хладнокровную и спокойную, к которой он не был склонен в Петербурге, в гостиной княгини Лиговской. Многое в жизни утратило для него прелесть и новизну; и он стал чувствовать необходимость покоя, который и нашел в пассивном примирении с жизнью. Печорин-романтик превратился в холодного и рассудочного человека.
Еще Белинский сказал про Печорина, что этот человек сам себя не понимает и нередко на самого себя клевещет. Этими словами критик хотел как будто загладить то неприятное впечатление, какое производит личность Печорина при первом знакомстве с нею. Действительно, читатель, расставаясь с книгой, выносит о герое очень нелестное мнение, как о холодном эгоисте, подчас жестоком и грубом. Все тонкие штрихи, какими автор оттеняет хорошие и мягкие стороны характера героя, как-то пропадают.
Говоря о Печорине, надо помнить, что мы имеем дело с человеком очень нервным и капризным, и поэтому мы заранее должны отказаться от мысли найти строгую последовательность в его речах и поступках. Человеку простому, каков, например, Максим Максимович, такая натура должна была показаться загадочной, а другому человеку все поведение Печорина может казаться просто фальшивой позой и умышленным кривлянием. Но если Печорин, действительно, загадочная натура, то во всяком случае позы, т. е. неискреннего проявления неиспытанного чувства, в нем нет. Он обладает только способностью совмещать в себе целый ряд противоречивых чувств, из которых каждое глубоко захватывает его душу.
Внешний вид Печорина и его поведение вполне соответствовали его странному темпераменту. «Стройный, тонкий стан его и широкие плечи доказывали крепкое сложение, способное переносить все трудности кочевой жизни и перемены климатов, не побежденное ни развратом столичной жизни, ни бурями душевными;… Его походка была небрежна и ленива, но… он не размахивал руками – верный признак некоторой скрытности характера… С первого взгляда на лицо его, – говорит автор, – я бы не дал ему более двадцати трех лет, хотя после я готов был дать ему тридцать. В его улыбке было что-то детское. Его кожа имела какую-то женскую нежность;… Несмотря на светлый цвет его волос, усы его и брови были черные… [Его глаза] не смеялись, когда он смеялся!.. Это признак или злого нрава, или глубокой постоянной грусти. Из-за полуопущенных ресниц они сияли каким-то фосфорическим блеском, если можно так выразиться. То не было отражение жара душевного или играющего воображения: то был блеск подобный блеску гладкой стали, ослепительный, но холодный; взгляд его, непродолжительный, но проницательный и тяжелый, оставлял по себе неприятное впечатление нескромного вопроса и мог бы показаться дерзким, если бы не был столь равнодушно-спокоен».
Такая внешность сама говорит за себя; она полна странных сочетаний и демонической красоты, как поступки героя полны капризов и неожиданности: «В дождик, в холод, целый день на охоте, все иззябнут, устанут, – а ему ничего. А другой раз сидит у себя в комнате, ветер пахнет, уверяет, что простудился; ставнем стукнет, он вздрогнет и побледнеет, а при мне ходил на кабана один на один; бывало, по целым часам слова не добьешься, зато уж иногда как начнет рассказывать, так животики надорвешь со смеха».
Нет сомнения, что личность героя была обаятельна, тем более что никто при встрече с ним не мог сказать наперед, что он услышит. Склонность к парадоксам и его сдержанность в разговорах еще более интриговали окружающих. Сам Печорин отлично понимал свое выгодное положение, и потому разговоры его были отрывочны и кратки. Если он долго и подробно беседовал с доктором Вернером, то лишь потому, что у автора не было другого средства познакомить читателя со своим героем. Со всеми другими лицами Печорин только перебрасывался словами. Скрытность осталась одной из черт его характера.
Несмотря на эту скрытность, на отрывочность парадоксов и сентенций Печорина, в романе Лермонтова много страниц, могущих служить обвинительными речами против героя.
Тот, кто пожелает видеть в Печорине холодного и жестокого эгоиста, найдет легко подтверждение своему мнению. Он укажет, прежде всего, на его цинично откровенные слова о любви и дружбе.
«Есть необъятное наслаждение в обладании молодой, едва распустившейся души! Она как цветок, которого лучший аромат испаряется навстречу первому лучу солнца; его надо сорвать в эту минуту и, подышав им досыта, бросить на дороге: авось кто-нибудь поднимет. Я чувствую в себе эту ненасытную жадность, поглощающую все, что встречается на пути; я смотрю на страдания и радости других только в отношении к себе, как на пищу, поддерживающую мои душевные силы. Сам я больше не способен безумствовать под влиянием страсти; честолюбие у меня подавлено обстоятельствами, но оно проявилось в другом виде, ибо честолюбие есть не что иное как жажда власти, а первое мое удовольствие – подчинить моей воле все, что меня окружает; возбуждать к себе чувство любви, преданности и страха – не есть ли первый признак и величайшее торжество власти? Быть для кого-нибудь причиною страданий и радостей, не имея на то никакого положительного права, – не самая ли эта сладкая пища нашей гордости? А что такое счастье? Насыщенная гордость. Если б я почитал себя лучше, могущественнее всех на свете, я был бы счастлив; если б все меня любили, я в себе нашел бы бесконечные источники любви. Зло порождает зло; первое страдание дает понятие об удовольствии мучить другого; идея зла не может войти в голову человека без того, чтоб он не захотел приложить ее к действительности; идеи – создания органические, сказал кто-то: их рождение дает уже им форму, и эта форма есть действие; тот, в чьей голове родилось больше идей, тот больше других действует; от этого гений, прикованный к чиновническому столу, должен умереть или сойти с ума, точно так же, как человек с могучим телосложением, при сидячей жизни и скромном поведении, умирает от апоплексического удара».