Чтение онлайн

И в сторону Кортеса:

– А его грех особенно велик. Ибо начертать святые слова на подобной штуковине – это ли не богохульство? Согласен, неблагочестиво, конечно, но возвышенно! Увы, мы заслужили наше наказание! Что сделать, Господи, чтобы Ты простил нас?

Пожертвования во имя Господа, бесчисленные мессы, воздержание-бедность-смирение и прочие неисполнимые обеты – вот что обычно предлагается Незримому, чтобы вымолить Его снисхождение. Можно также построить Ему какую-нибудь церковь. Но поскольку сооружение на водах часовни – дело неосуществимое, разве что она сама здесь возникнет чудом, мозг Фигероа внезапно пронзает новая мысль: этот грузный Гомбер, он, кажется, служил певчим у императора? Не мог бы он пением псалмов и благодарственных молебнов успокоить столь очевидный гнев Всемогущего, искупить наши грехи – алчность, гордыню, стяжательство – и все уладится?

– Ильдефонсо, епитимью! Мы должны молиться! Молиться и смиряться! Молиться и петь благостные гимны! Сеньор Кортес, вы присоединитесь к нам в столь необходимом для нас раскаянии?

Но конкистадор, опьяненный самобичеванием, погружен в беседы с дамой по имени Безумие и с Девой Марией Гваделупской. Ацтеки, в изумрудно-зеленом сиянии, тянут его в небеса, тогда как испанцы, с жемчужными тыквами на ногах, пытаются утопить в бездне остатки его мозгов. Что же до его бренного тела, то оно, сотрясаемое лихорадкой, валяется у ног Сипоалы. Индеец смачивает ему лоб.

– Проводи его на каравеллу. Он уже не с нами, бедный наш маркиз!

Сипоала, прихватив ларец, с чрезвычайными предосторожностями спускает своего господина в шлюпку, которая берет курс на «Эстреллу». На каравелле осталась всего одна рабочая мачта, не считая экипажа, погруженного в молитву.

Утренние лучи освещают разгромленную «Виолу». Вчерашнее цунами подвергло ее серьезному испытанию. Гордость императорского флота утратила хоругви святого Николая, святого Иоанна и даже Пресвятой Девы. Болтается лишь один бедный, жалкий, искромсанный святой Христофор. Посередине прекрасного паруса цвета крови с золотом зияет дыра, ростра утратила свою позолоту, кормовая надстройка – несколько мускулов своих морских геркулесов.

Нет уже поблизости каравеллы Кортеса, она исчезла еще до восхода солнца, не предупредив об этом ни выстрелом из мортиры, ни вообще каким бы то ни было признаком жизни. Вероятно, она воспользовалась налетевшим южным ветром, чье горячее дыханье закручивает мелкие барашки на вчера еще голубом, а к утру неприветливо сером море под свинцовыми небесами.

Экипаж «Виолы» совершенно сбит с толку. Теперь здесь уже не скучают, глядя на капитана. Его помощники, обеспокоенные ночным разгромом, весь день наблюдают за рождением нового и очень странного человека. Сначала он приказывает бортовым матросам достать свои большие иголки и починить разорванный парус, который больше не держит ветра. В особенности же они удивляются, когда он настаивает, чтобы на месте стыка обрывков был вышит огромный черный крест! Что это – воспоминание о кораблях конкисты времен его юности или подлинное раскаяние? Во всяком случае, когда штопка закончена, галера напоминает ультра-католическую бирему, идущую крестовым походом на Майорку. Вместе с имперским девизом Plus oultre – боги сохранили его неприкосновенным, и он по-прежнему реет на ветру – это сочетание черного, кроваво-красного и золотого производит чрезвычайно воинственное впечатление.

Но странности на этом не заканчиваются. В полдень весь экипаж, уже в совершенном остолбенении, наблюдает, как Фигероа одну за другой опустошает свои бутылки, выливая их содержимое за борт. К этому действу привлечен Ильдефонсо. Корабельный священник, оправившийся от своих волнений и на этот раз довольно опрятный – в стихаре и епитрахили, – протягивает капитану Евангелие, и тот, повернувшись лицом к морю, выкрикивает торжественный обет никогда больше не брать в рот ни капли вина. Фигероа с чуточку преувеличенной напыщенностью выливает вино, а Ильдефонсо удостоверяет его действия кропилом. Ни тот, ни другой не замечают руки Алькандра, высунутой из нижнего люка и собирающей в плошку драгоценные капли, бессмысленно расточаемые в этом внезапном порыве благочестия.

За завтраком, состоящим из горьких трав, черствого хлеба, соли и застоявшейся воды, как предписывает Второзаконие кающимся грешникам, Фигероа задумывается, не сменить ли название галеры. Ему вдруг начинает казаться, что «Виола Нептуна» звучит как-то не по-христиански, хотя он не вполне осознает, что именно его больше смущает – виола или Нептун. Может быть, следует заменить музыкальный инструмент крестом Иисуса? Но «Крест Нептуна» – это что-то уже совершенно невозможное.

– С другой стороны, – рассуждает Фигероа, – этот Нептун не такой уж и плохой парень. Стоило ему захотеть, и я бы отправился на дно, как бригантина с маврами. Я не могу оскорбить бога морей, в чьих владениях мы находимся, пренебрежением к его имени. Конечно, это неблагочестиво – придавать какое-то значение его существованию, но кто знает? Когда ты ни в чем не уверен, лучше прикрыться с обеих сторон.

Постепенно капитаном овладевает приятная сонливость, и, уступая ей, он прекращает свои вольные рассуждения о смысле наименований, заключив, что самая срочная надобность в настоящий момент – не делать ничего. Стало быть, «Виола» останется за Нептуном и не примет креста, кроме того, что уже вышит на ее парусе. Перед отяжелевшими от дремоты глазами Фигероа заново проходят события минувшей ночи. И чем больше он размышляет, тем глубже заходит в дебри своего сознания.

«Возьмем этих мавров. В сущности, это были люди Кортеса. И если Бог их наказал, то именно Кортеса он хотел этим покарать…, а кто потерял свою жемчужину? Он! А я, разве я потерял свои сапоги? Нет. Я даже не потерял своих алмазов. И у меня есть надежда! Ладно, увидим…».

Внезапно он ощущает укол совести.

«Нет, Альваро, ты не можешь! Тем более, после того, что случилось. Такое предупреждение с небес! И эта кошмарная волна!

Уже целый час Фигероа все ворочается с боку на бок на своей постели. Его одолевает то острое желание встать и взвесить свои алмазы, то не менее жгучий страх, который воскресает в нем при воспоминании о событиях прошлой ночи. Но капитан не расположен к святости; отнюдь не это предопределил ему Господь, наблюдающий за ним. Дама Рассудительность отыскивает-таки оружие против его чувства виновности.

«Я дал обет больше никогда не пить вина. Это действительно серьезное прегрешение, в котором я раскаялся и сейчас еще признаю его за собой, о, Господи! Но эти алмазы… После стольких испытаний, которые я претерпел на нечестивой земле во славу имени Твоего, после стольких мучений в наказание за любовь, после столькой горечи, испитой из чаши Твоих милостей, Господи, не должен ли я подумать о своих близких? Разумеется, из-за этих болячек, подхваченных в Новом Свете, мне непозволительно иметь потомство, но не помогут ли мне эти алмазы и это золото, что я топчу ногами, исполнить некоторые обязательства по отношению к моим кузенам, к моей родне? Мы так бедны в нашем Арагоне. Поэтому, Господи, я даю Тебе обет…, я даю обет…

Фигероа еще колеблется, признаваясь себе в том, что вообще-то у него нет никаких кузенов, а прочие его родственники отреклись от него, когда он под покровом ночи сбежал искать удачи с Кортесом. Затем, вспомнив тяжесть туши Гомбера на своей спине накануне, он завершает:

– Я даю обет возглашать Тебе Magnificat[38] каждое утро!

Поскольку договоры, заключаемые с Господом, не имеют нужды в нотариусе и, стало быть, оформляются со скоростью молнии, Фигероа столь же молниеносно ощущает готовность удостовериться в сохранности своей кубышки.

Но его останавливает еще одно сомнение, на сей раз светского характера. Он старательно задергивает занавески и шторы, запирает дверь на засов и даже доходит до того, что захлопывает ставни окон, выходящих прямо на море – на случай если какая-нибудь любопытная чайка вздумает рассказать о заветной тайне каблуков дона Альваро де Фигероа-и-Санс-и-Навалькарнеро-и-Балагер его экипажу. Тем временем экипаж этот не знает, чем заняться, совершенно отупев от знойного ветра, дыхание которого освобождает каторжников от необходимости браться за весла.