Чтение онлайн

– Ты меня не будешь бить?

– Для этого я только и просился на этап, зная наверняка, что тебя встречу. Сейчас резать буду!

Я обнял этого малого, доброго, дорогого мне человека, давшего мне так много в жизни, а тюрьма – ведь тоже жизнь!

– Коленька, голубчик, неужели я не понимаю или не знаю, какими клещами на Лубянке вытягивают «признания». Я сам через все это прошел, и мне ли не понять и не простить, да и прощать нечего. «Кто за судьбой не идет, того судьба тащит» – это ж твои слова. Значит, мне через все это необходимо пройти.

Я подробно рассказал ему все, что было со мной и на Лубянке, и тут, на Воркуте. Рассказал ему, как я рвался на этот этап, чтобы встретиться с ним.

– Я от доктора Сарнота узнал, что ты на Воркуте работаешь в санчасти, а главное, что ты инвалид.

Мы вместе воткнулись в один барак, и нам обоим было что рассказать.

– Сапоги украли, сапоги украли! – Кто-то бегал и орал, что у него украли сапоги.

Коленька был в армейских сапогах. Подбегает к нему тот тип и заявляет, что это его сапоги, тащит надзирателя:

– Вот, он украл у меня сапоги, снимай, это мои сапоги. Вертухай смотрит на Коленьку, на сапоги в нерешительности.

– Я – профессор! – заявляет Коленька. – Профессор!

– Козел ты, а не профессор! – отвечает ему вертухай.

– Это ты – козел! А я – профессор!

Вертухай, опешив, махнул рукой и отошел. Тот тип побежал по бараку искать свои сапоги. Поди найди.

– Да ты, как я вижу, блатным в лагере стал.

Начались переклички по формулярам.

– Арцыбушев!

– Я!

– Номер?

– У-102.

– Статья?

– 58–10.

– Срок?

– Шесть!

После переклички подходит ко мне маленький и тощий Некто.

– Вы Арцыбушев?

– Да! А что?

– Фамилия редкая. У вас родственника не было по имени Михаил?

– Был. Дядя! А откуда вы его знать могли?

– Да так, пришлось, – уклончиво ответил Некто.

Меня заинтересовала особенно уклончивость ответа. Коль знаком был, то почему не сказать, раз сам начал интересоваться. Впоследствии я установил, что некто – Алиутский, в 1930-х годах был крупным чекистом, завом какого-то спецотдела на Лубянке. В 1937 поплыл по лагерям и плавает до сих пор. Узнав его подноготную – а в лагере это не так трудно, – я понял, откуда сей муж мог знать моего дядю, ими расстрелянного в 30-е.

«Взявший меч, от меча и погибнет!»

Потом я встречался с ним не раз и спрашивал его, откуда все же? От ответа он уклонялся, а я-то все знал, но помалкивал. Думаю, что он меня боялся, как бы я его не прирезал, не ровен час.

На пересылке начали формировать этап. Никто не знал куда. Тайна, как всегда. Разные ходили слухи, кто во что горазд. Так как все мечтали о России, то и этапы мы мысленно отправляли только туда и больше никуда.

Перед этапом – строжайший шмон, догола раздевают. Меня шмонают.

– Нагнись! Больше, больше, падло!

Вертухаи в задницу смотрят, нет ли там у меня оружия. Я нагнулся до отказа – вертухай заглядывает, нет ли там контрреволюции, а я ему пустил воздушок прямо в нос. Он меня ударил и потащил к столу, за которым сидело начальство.

– Это сучье падло… мне перднуло в самое лицо!

– Нечаянно, гражданин начальник, нечаянно! Он все «нагнись да нагнись», ну, я и не смог удержать…

– Фамилия! – заорали «погоны». – Я тебе покажу, нечаянно!

– У-102, Арцыбушев Алексей Петрович, 58–10.

«Погоны», раскопав мой формуляр, что-то в нем пометили. Как бы вновь за малую шалость на штрафняк не угодить!

Строят колонны, заводят в телячьи вагоны. В вагонах нет буржуек. Это не на юг, на юг зимой путь далек. На дорогу выдали только пайку хлеба, для юга маловато. Куда же, куда? Ночь пути. На частых остановках краснопогонники стучат, простукивают деревянными кувалдами половицы под вагонами.

К полудню следующего дня эшелон остановился на станции Абезь и встал в тупик. Неужели Абезь? Вот тебе и юг! Всего четыреста километров ниже Воркуты, да и то хорошо, все южней.

– Вылезай! Ложись!

Повалились в снег. Коленька рядом. Выгрузились.

Встать! Встать! Знакомое «давай, давай!» Псы на сворах, встают на задние лапы, рвутся в бой. Длинной-предлинной змеей, черной на белом снегу, двинулась, поползла, ковыляя и спотыкаясь, колонна отработанного материала! Бескрайние снежные просторы, холодные и пустынные в безжизненном свете северного солнца. Белая смерть! Несчастные люди! Бедный народ!

Я сейчас, спустя сорок лет, вижу, как наяву, это траурное шествие по просторам тундры ни в чем не повинных, на верную смерть обреченных людей. Сколько бы им ни воздвигали памятников, сколько бы ни говорили слов, тем, кто не видел, не прошел, не понять, что единственным достойным памятником им может стать только храм!

Колонна останавливалась у вахт, часами сидела в снегу, пока не пересчитают, как считают скот на бойне, людей, пожираемых зоной! Снова и снова зона за зоной принимают товар! По формулярам, по номерам, по поголовью скота, отмученного, измызганного, отжатого в силах мышц, бесполезного, на помойку сваленного, кадра бывшего, выполнившего свой долг перед матерью-родиной на благо и счастье всего человечества!

Наконец мы с Коленькой в зоне на 3-м, как заколдованном, ОЛП! Я, Коленька и доктор Белевцев, знакомый мне еще с 3-го ОЛП на Воркуте, идем искать санчасть. Коленька артачится, я настаиваю:

– Ты ж работал в ней, работай и дальше!

Пришли. Пришли, как домой. Народ и до нас в зоне есть. Ведет амбулаторный прием начальница санчасти, дородная, с бюстом Венеры, с приятным лицом. Доложились, представились, шаркнули ножкой: «Доктор Белевцев, фельдшер Арцыбушев, Романовский!»

– Идите все втроем в стационар, его еще нет, но надо создавать! Барак напротив. Я приду позже.

Создавать так создавать, не впервой. Доктор Белевцев из своих подобрал завхоза, я тоже из своих – санитаров, всегда эстонцев: не продадут, не выдадут, не заложат. Исполнительны, беспрекословны и трудолюбивы: подгонять, тыкать носом не надо. Достаточно взгляда и доброго слова. Закипела работа, уже валят больные. Коленька температуру мерит, я клизмы ставлю, банки, делаю уколы, вливания. Коленька «калики-маргалики» по ртам раскладывает да по-немецки и румынски с «нацменьшинством» лясы точит, а те в восторге пребывать изволят: «Я-я, я-я».

На какое-то утро заявилась «дородная», неся свой мощный бюст, как свадебный пирог. Нравится ей все, что мы тут состряпали: чистота, все блестит, больные в два яруса, Коленька термометры встряхивает да под мышки всовывает. «Битте», – говорит.

– Доктор, – сообщает начальница, – как мне ни жаль, но я должна Арцыбушева из санчасти отписать в общий барак.

– Почему, гражданин начальник, за что? Гражданин начальник, я без него как без рук.

– Он в черных списках!

– За что?