Чтение онлайн

Среди студентов йешивы очень выделялся один юноша, с весьма приятной внешностью и манерами; учился он очень усердно и с воодушевлением. В каждом звуке его искреннего смеха слышалась доброта душевная чистота. Я испытывал к нему большую симпатию и обратил на него внимание Михаэля Дворкина. Дворкин был поражен: «А ведь это смех большого праведника!» Юношу звали Шмуэль Бренер. Я спросил у него, имеет ли он какое-то отношение к писателю Йосефу-Хаиму Бренеру {391} . Он сказал: «Это мой брат! А ты его знаешь?» – «Нет, я читал сборник его рассказов «Юдоль скорби», он великий писатель». – «Он еретик! Не говори мне больше о нем!» Я очень сдружился с Шмуэлем Бренером – он время от времени «проверял» мою эрудицию, интересовался Иерусалимским Талмудом, который я изучал (вопреки желанию р. Йосефа-Ицхака), занимаясь сопоставлением Вавилонского Талмуда и Иерусалимского. Однажды Шмуэль Бренер заболел. Утром в середине молитвы мы увидели, что он весь дрожит. Я позвал Михаэля Дворкина. Выяснилось, что Бренер заболел тифом, причем очень серьезно. Михаэль Дворкин на свои деньги снял для больного отдельную комнату, ухаживал за ним в течение двух месяцев и спас ему жизнь. Он как-то сказал мне: «Возможно, это была одна из моих миссий в Любавичах». Затем заболел молодой Монесзон из Петербурга. Семья раввина оказывала давление на Дворкина с тем, чтобы тот и его выхаживал. Все то время, пока болел Бренер, Михаэль категорически отклонял это требование и даже возмущался им. Однако когда Бренер выздоровел, он все же уступил и против своего желания стал ухаживать за Монесзоном; лишь со мной он делился своей горечью и обидой. «Я взял это на себя, – сказал он, – потому что это тоже относится к тому, чтобы «сделать себе раввина», это непросто…»

Я обратил внимание еще на одного юношу, который очень отличался от остальных: он одевался иначе, чем остальные, и более походил на тельшайца; на вид ему было лет двадцать, борода только намечалась, лицо худое, быстрые движения, почти ни с кем не разговаривал и большую часть времени ходил по залу невдалеке от своего стола. Его звали Исраэль из Полоцка. Со временем мы с ним сблизились. Его фамилия была Берлин {392} (впоследствии он стал известен как один из редакторов русско-еврейской энциклопедии {393} ; кроме того, он выпустил книгу на русском языке «Исторические судьбы еврейского народа на территории русского государства», вышедшую во втором томе книжной серии «История евреев в России» в издательстве «Мир» {394} ). Его родственник Исайя Берлин {395} из Риги, миллионер и приверженец хасидизма, выделил некоторую сумму денег на его обучение с тем условием, что вначале он будет учиться именно в Любавичах. Исраэль Берлин очень не любил Любавичи. О сионизме он не имел никакого представления. Он ввел меня в курс закулисных любавичских дел. Познакомил меня с Ланде, евреем лет сорока, облик которого – высокий лоб, заинтересованное лицо, сосредоточенный взгляд, нервные движения и неизменное молчание, – пробудил во мне любопытство с первого дня его пребывания в Любавичах. Исраэль рассказал мне, что Ланде – секретарь Шмуэля Гурарье из Кременчуга, одного из самых влиятельных людей в Любавичах, богача и большого начальника, который частично финансировал строительство железной дороги в России. Этот Ланде знал слишком много как о делах Гурарье, так и о его отношениях с чиновниками из Министерства путей сообщения; эти отношения далеко не всегда приносили пользу государству. И вот Гурарье решил его уволить, однако тот пригрозил, что передаст куда следует бумаги и свидетельства, которые не только могут подорвать положение Гурарье в глазах правительства, но и довести его до скамьи подсудимых. Ланде был готов передать Гурарье эти бумаги, однако требовал за это солидную компенсацию (примерно двадцать пять тысяч рублей). И вот они, будучи любавичскими хасидами, согласились, что ребе – единственный, кто может их рассудить. Ему-то и передал Ланде бумаги. Однако сторонам не удалось прийти к соглашению, и ребе не согласился вернуть Ланде бумаги, потому что с их помощью можно предать еврея гойскому суду, что запрещено по закону. Ланде утверждал, что эта история была заранее известна ребе, поэтому он не должен был давать обещание вернуть бумаги, и тогда бы они не попали к нему в руки. В один из вечеров мы встретились «случайно»: Исраэль Берлин, Ланде и я. Ланде рассказал суть дела. Одними намеками. Как галахическую проблему. И он хотел бы выслушать мое мнение по такому вопросу, потому что ему сказали, что я дипломированный раввин и очень хорошо знаю «Хошен мишпат» и большой знаток ранних законоучителей. И он хотел бы рассказать мне одно дело и выслушать, что я скажу по поводу его законодательной стороны: не обсуждается ли нечто подобное в вопросах и ответах ранних законоучителей. И рассказал мне, не упоминая имен, все до мельчайших деталей. Я остановил его и заметил, что раввинские респонсы здесь ни при чем, а подробное обсуждение похожего вопроса имеется у Рамбама в «Законах о нанесении вреда и ущерба», глава 8, законы 9-10, где говорится: «Если человек говорит: вот, я предаю такого-то и такого-то, его самого и его имущество, пусть даже небольшое имущество, – тем самым он как бы обрекает себя на смерть; тогда его предупреждают и говорят: не предавай! Если же и после этого дерзко заявляет: нет, я все-таки предам его, тогда убить этого человека – заповедь, и всякий, кто убьет его заблаговременно, – чист!» – «Я вижу, что ты действительно, как и говорили, знаешь Рамбама; однако ты не знаешь «Шулхан аруха», написанного Старым ребе. А я и в нем сведущ. Загляни-ка в «Законы о материальном ущербе», параграф 7, и там ты найдешь, что ребе постановил: «Если от человека нет возможности спастись, кроме как предать его суду, – заповедь для всякого человека передать его в нееврейские судебные учреждения, чтобы забрали у него имущество». И я знаю, что у ранних законоучителей есть постановления по подобным вопросам, и именно об этом я у тебя и спросил. И не горячись так…» И засмеялся. Я понял. Вся эта беседа была устроена для того, чтобы все узнали, что он действует согласно «Шулхан аруху», который написал ребе. И однако же, между прочим, он процитировал его не совсем верно. Все это не особенно мне понравилось. Почти никто не разговаривал с Ланде. Я не видел, чтобы с кем-нибудь дружил и Исраэль Берлин. Они оба были практически «за пределами нашего лагеря» и вдруг – надо же! – решили побеседовать со мной. От последующих встреч с ними я уклонялся и фактически перестал с ними общаться, хотя все это очень меня интересовало.

Через еще одного ученика, очень одаренного музыканта, который собирался вот-вот покинуть Любавичи, я познакомился с учителем русского языка из местного еврейского народного училища. Его звали Вайнштейн, он закончил Учительский институт в Вильно {396} . Мои описания и рассказы послужили ему материалом для писем в «Хронику «Восхода» {397} , которые он печатал под псевдонимом Хасид. Эти письма не понравились мне, и я перестал давать ему «материал», да и вообще разговаривать с ним.

Я чувствовал – и то же самое чувствовали мои приятели и предостерегали меня, – что грядет открытая стычка между мной и р. Йосефом-Ицхаком вместе со всей «верхушкой» «двора ребе». Я понимал: им известно, что я «связан» со всеми оппозиционными элементами. Я знал, что это совершенно невозможная ситуация: я живу здесь уже четвертый месяц и все так же дерзко и открыто заявляю о своей приверженности сионизму, к тому же не согласовал свой порядок обучения с р. Йосефом-Ицхаком и вообще веду себя крайне своевольно. И вскоре мне было дано четкое предупреждение.

В йешиве была «бесплатная столовая», все ученики и раввины, в том числе и я, получали там обед. И как-то, после Хануки, кажется, я позволил себе пошутить по поводу «проделок ангела, назначенного распоряжаться пропитанием, который «путает продукты»: хлеб, который он дает, не пропечен, а картошка, наоборот, подгоревшая, мясо можно описать как «мясо, сокрытое от взора» или представляющее собой «переходную стадию от «есть» к «нет»», или что-то еще в этом же роде. Вообще-то, в этой шутке не было ничего особенного. Это произошло за столом во время разговора, и многих эта шутка позабавила. Однако я заметил, что лишь некоторые из йешиботников засмеялись, а большинство рассердилось. И действительно, через несколько минут меня срочно позвали к р. Йосефу-Ицхаку. Он стоял разгневанный, направив на меня сердитый взгляд, и даже не ответил на мое приветствие: «Мы обращались с тобой снисходительно, а ты принес сюда бунтарский дух из литовских йешив: из Тельши, Ковны, Вильно». И он предупреждает меня сразу, что здесь такое не пройдет. Этого не станут терпеть! И чтобы я знал это! Я не ответил. Мое молчание его рассердило. Он был уверен, что я стану оправдываться. Я ответил, что хотел оправдаться по поводу неудачной шутки, которую сказал без злого умысла, однако я вижу, что приглашен сюда для того, чтобы слушать, а не для того, чтобы говорить, потому что в противном случае он бы сперва меня спросил, а после говорил бы уже сам, – я же все выслушал и принял к сведению. Он долго и мрачно смотрел на меня, а потом сказал: «Итак, ты все услышал! Мы не привыкли вообще говорить такие вещи. Тому, кто в этом нуждается, это не принесет никакой пользы». И подал знак, что я могу идти. Я ушел.

Даже р. Михаэль Невельский сделал мне строгий выговор за эту насмешку. «Разве ты не знаешь, как говорил брацлавский ребе: у того, кто насмехается, уменьшается количество пищи. Ведь ты заглядывал в его высказывания!» «Нет, – ответил я, – но думал, что тому, у кого уменьшается количество пищи, можно смеяться…» Этот ответ его не успокоил. Он посмотрел на меня и сказал: «Остерегись, остерегись, не будь гордецом!»

Изучение хасидизма шло у меня хорошо. Я установил определенные часы для изучения хасидизма с р. Михаэлем. Слушал лекции р. Шмуэля-Гронема и, совсем немного, р. Шмуэля-Бецалеля. Изучение хасидизма требовало большого усердия и давалось очень нелегко. Я изучил не только большинство книг, написанных Старым ребе, – «Тания», «Ликутей Тора» и «Тора ор», но и «Биурей Зохар», книгу, написанную ребе, и некоторые из «Мицвот», написанных Цемах Цедеком, а р. Михаэль «наставлял» меня в устных традициях и в каждом разговоре со мной демонстрировал великодушие праведника.

Тем временем я завязал контакт с Йосефом Эпштейном, который учился в Харьковском университете. Его адрес прислал мне брат. Я описал ему свои успехи и написал, что принял твердое решение изучать светские науки, подготовиться к экзаменам на аттестат зрелости, а потом поступить в университет. Я планирую изучать востоковедение и историю, потому что хочу посвятить себя преподаванию в еврейских средних школах и изучению истории Израиля. Лишь первого адара я получил ответ (на русском языке) от Йосефа Эпштейна. В этом длинном письме он заверил меня от своего имени и от имени своих товарищей (среди которых был Арье Бегам {398} , впоследствии ставший руководителем Института Пастера в Иерусалиме), что они позаботятся о том, чтобы устроить меня в Харькове. Мне лишь нужно сообщить им, когда я приеду.

Я распустил слух, что получил письмо из дома и срочно должен ехать. Решил выяснить, есть ли надежда получить деньги на дорогу: у меня в кармане был только рубль, который я получил за полмесяца преподавания (по рекомендации р. Йосефа-Ицхака я учил Талмуду племянника Шмуэля Гурарье, и «доходы» от уроков – полтора рубля в месяц – составляли весь мой заработок). Я чувствовал, что моему отъезду будут препятствовать изо всех сил. Я попросил аудиенции у ребе, подчеркнув, что дело очень срочное. Ребе принял меня. Я передал ему короткое письмо с просьбой разрешить мне поехать домой: я не видел маму и папу уже больше двух лет, и мне очень нужно с ними повидаться, поэтому я прошу дать мне на это разрешение и оказать материальную помощь. Ребе ничего не спросил. Слушал очень внимательно. Посмотрел на меня, взял полоску бумаги и написал на ней большими буквами: «Определенно – нет!» Подержал в руках эту записку, как бы взвешивая в уме, прочитал вслух написанное и отдал записку мне. Беседа кончилась. Я молча вышел из комнаты и пошел в сторону выхода из дома. За мной следом шли приятели: «Ну?» Уже на выходе я спросил: «Когда дилижанс до Красного?» – «Так что, ребе разрешил тебе ехать?» – «Ребе сказал: "Определенно – нет"», – а я говорю: "Определенно – да!"» Я поспешил домой: у меня были все основания опасаться, что после такого дерзкого ответа мне несдобровать. Через десять секунд к дверям моей квартиры подкатила телега, в которой сидел учитель господин Вайнштейн, одетый в униформу, с форменной кокардой на фуражке; он помог мне погрузить в телегу вещи. Мы поехали в Красное. У меня не было денег на дорогу. Однако, как я уже упоминал, в первый месяц пребывания в Любавичах я встретил своих знакомых, в частности шойхета из Орши и Шмуэля, моего друга детства, сына шойхета из Гомеля. Поскольку другого выхода не было, я решил завернуть по дороге в Оршу и в Гомель и одолжить там денег на дорогу с обязательством вернуть их, как только приеду домой.

На станции Красное учитель Вайнштейн пригласил меня отобедать, чтобы таким образом отметить начало моего «дурного пути» (а также чтобы покормить меня, потому что я не ел весь день). От еды я отказался, принял лишь приглашение на чашку чая. Даже булочку не взял: хлеб язычников…

Через несколько часов я был в Орше. Поскольку, когда я доехал до Орши, у меня не осталось денег на дорожные расходы, я был вынужден сойти там и даже остаться на субботу. Конечно, я не рассказал о том, как покинул Любавичи. То дружелюбие, с которым ко мне отнесся мой бывший учитель, проникло мне в самое сердце. Он одолжил мне денег, и в воскресенье я добрался до Гомеля. Вторая одолженная мне сумма была меньше, однако и ее мне выдали без разговоров и промедления.

10 адара 5662 (1902) года я приехал домой. Дома отметили, что в этот самый день семь лет назад я вернулся из Гомеля. Еще до моего приезда родные получили срочную телеграмму из Любавичей: «Бенцион покинул Любавичи вопреки категорическому запрету ребе. Йосеф-Ицхак».

Дядя сделал несколько попыток «вернуть» меня в Любавичи. Он уговаривал меня поехать в Чернигов к раввину Давиду-Гиршу Хену. Он даже уже договорился об этом с раввином и двумя его сыновьями, Авраамом и Мендлом. Он показал мне их письма, в которых они выражали согласие, и указал при этом на большую разницу в их характерах. Я ему в ясной форме сообщил: «Я хочу изучать науки и заниматься "наукой Израиля", а прежде всего – подготовиться к экзамену на аттестат зрелости». Дядя выслушал и сказал: «Науки Израиля! Постижение этого мира! Слушай, Бен-Цион, праведником ты уже не станешь, это я точно знаю, однако я чувствую, что и злодеем ты тоже не станешь! Так что не насладиться тебе безмятежностью, присущей нечестивцам!..»

После возвращения из Любавичей я три с половиной месяца прожил в родном городе. Эти месяцы стали переломными в моей жизни.

Вначале все шло спокойно: я ходил в гости к дяде, беседовал с ним о Торе и хасидизме. Мое решение поменять свою жизнь было непоколебимым, но я хотел сделать это тихо и мирно, без особого шума, без лишних споров и чтобы никто чужой в это не лез. Я подробно отчитался перед дядей о своей учебе в Любавичах и о беседах с р. Михаэлем Невельским про ребе. Дядя согласился со мной относительно честности и веры ребе в свою миссию, но осудил мою критику в адрес сына ребе, р. Йосефа-Ицхака: «Ты совсем не знаком с Йосефом-Ицхаком. Ему предстоит стать одним из великих цадиков, а ты даже не стремился добиться его расположения…» Мы много об этом спорили. Из всех наших споров мне особенно запомнился диспут об иерусалимских текстах. Дядя хотел проверить, насколько хорошо мной изучен Иерусалимский Талмуд, который я учил в Любавичах наперекор р. Йосефу-Ицхаку. Он предложил мне пойти к нему субботним утром – как много лет назад – «поучить немного вместе» Иерусалимский Талмуд и порассуждать о нем. Я сделал, как он просил. Недели через три он подарил мне «Иерусалимский» раздел «Моэд» (в житомирском издании) и написал на нем: «На память с любовью в дар внуку моей сестры, почтенному и совершенному мудрецу Бен-Циону ха-Леви Динабургу, от дяди Элиэзера-Моше Мадиевского». А устно добавил: «Написав «совершенному мудрецу», я имел в виду, что «мудрецом назовешься, а раввином не назовешься»… Это было примерно в то же время, когда меня попросили установить галаху в отношении одного разводного письма, и дядя полагал, что мне пойдет на пользу, если это событие не станет поводом для «иллюзий». В этом был также косвенный ответ на просьбу отца к дяде помочь мне утвердиться в желании стать раввином… Эта книга, подаренная мне с большой любовью, и сегодня хранится в моей библиотеке, и я очень рад, что по инициативе моего дяди было достигнуто «всеобщее соглашение» об освобождении меня от дальнейшей карьеры раввина. У меня были основания подозревать, что это решение дядя принял после того, как посоветовался с Любавичами. Поэтому я начал уделять много времени изучению русского языка, чтению книг по-русски и общему образованию: арифметике и географии, российской и общей истории. Несколько друзей с большой тактичностью предложили мне свою помощь: нашли мне несколько учеников для занятий ивритом, принесли мне все необходимые учебники и книги для чтения, карты; время от времени приходили проведать меня, давали дельные советы, интересовались успехами и как бы невзначай помогали мне с учебой. В городе распространился слух о моем «отходе» от Торы, и мои друзья хасиды и учителя – особенно старшего поколения – тоже начали приходить ко мне. Они просили, чтобы я сказал им, действительно ли это так. Правда ли, что я перестал учить Талмуд? Они просто не могли поверить… Среди всех этих визитов мне запомнился визит р. Йоси, шойхета, который девять лет назад учил меня трактату «Макот». Когда он вошел, он сразу увидел мое «нравственное падение»: на стене – контурная карта России, а я стою возле нее и отмечаю на ней поволжские города.